Тут я разразился рыданиями.
Равнодушие, овладевшее мною ночью, внезапное волнение, охватившее меня при въезде во Францию, все это исчезло, перестало существовать. Я думал только об одном: через четверть часа я потеряю ее навсегда.
Г. де Куаньи удалил людей. Я слышал, как великая герцогиня говорила ему голосом, полным такой нежности:
-- Простите его, лейтенант, он только что перенес тяжелые нервные потрясения, каких он никогда не испытает даже на войне.
Я почувствовал, что рука ее легла ко мне на лоб.
-- Мужайтесь, друг, -- говорила она тихим, но твердым голосом. -- Вы вернетесь домой, на свою родину, прекрасную и любимую мною. Вы ей понадобитесь, ибо испытания предстоят жестокие, более жестокие, чем вы можете это себе представить. Но вы изведаете много хорошего, скачку в галоп под лучами августовского солнца, минуты высокого упоения, во время которых теряешь рассудок, словом, все то, из-за чего такая женщина, как я, жалеет, что она не мужчина. Это будет жестокое, жестокое испытание. Вам нечего жалеть о себе. И, если вы хотите окончательно убедиться в этом, подумайте о судьбе той, которая вернется в Лаутенбург без вас.
-- Увы, -- сквозь слезы пробормотал я. -- Останьтесь, не возвращайтесь туда. Подумайте о том, что вас там, может быть, ожидает.
В голосе ее послышались свистящие ноты.
-- Дитя, дитя, я думала, общение со мною заставит вас в конце концов понять, что такое ненависть. Боозе вернулся. Неужели вы забыли камин в Оружейной зале, и письма из Конго, и все это таинственное противоречие, неужели вы думаете, что в тот момент, когда я имею возможность проникнуть в тайну преступления, я оставлю преступника в покое?
Слезы мои усилились, и вдруг отчаяние мое потонуло в несказанной отраде -- поцелуй скользнул по моему лбу.