-- А! Вот и вы. Простите, что я заставил вас бежать. Успех 22-й тому причиной.
-- Что прикажете, командир?
-- Вот. Вы знаете по-немецки, а я после Сен-Сира никогда не говорил на этом проклятом языке. Нам попался важный пленный. Я напрасно пытался допросить его. Из него нельзя вырвать ни слова. А между тем он может дать нам полезные сведения. Это начальник саперов. Он устроил подкоп, который мы так ловко взорвали. Кост, захвативший его, наверное, будет произведен в капитаны.
-- Обер-офицер, не говорящий по-французски, это странно! -- сказал я, -- Вам известно, что многие притворяются, будто не знают языка.
-- Это известно мне, потому-то я и позвал вас. Ему нельзя будет сделать вид, что он не понимает превосходного немецкого языка, на котором вы будете его спрашивать. Вот он.
Я вошел в землянку командира батальона, где немецкого офицера караулили два солдата 22-й роты, те самые, которые привели его из неприятельских окопов. Они так гордились этим, что не могли не повторить мне своей истории.
-- Выстрелом из револьвера он уложил на месте бедного Лабурдетта. Но под командой лейтенанта Коста мы захватили его.
То был человек лет сорока, с голубыми холодными глазами, с умным и жестким лицом. Он едва ответил на мой поклон.
Без всякого успеха поставил я ему несколько вопросов.
-- Милостивый государь, -- произнес он в конце концов на самом правильном французском языке, как я и ожидал этого, -- к чему такой допрос? Я мог бы сказать вам только не имеющие никакого значения вещи, вроде моего имени, которое вам безразлично. Что касается до военных сведений, то я ведь офицер, так же, как и вы. Если бы вы были на моем месте, вы бы ничего не сказали, не правда ли? Я поступлю так же.