Голод! Странно звучало это слово среди гобеленов, буля, севрских ваз...
Рибейр встал. У меня мелькнула мысль, что я спасен.
-- Дорогой мой, брось Бертомье. Из этого не выйдет ничего путного. Я ведь тебя знаю. Клянусь тебе, ты не создан для университета. Вот что тебе нужно!
И рукой он обвел всю ту роскошь, среди которой мы находились, и которая била в глаза, как символ власти, господства. Какой психолог был этот Рибейр!
-- Слушай, -- сказал он, присев на ручку моего кресла, -- ты согласишься временно уехать из Франции? Я говорю "временно", потому что карьеры делаются, конечно, здесь, в Париже. Но ведь ты без гроша? Здесь, в Париже, такой молодец, как ты, может сделать карьеру лишь при условии, если у него есть достаточные средства, чтобы прожить год, не зарабатывая.
-- В чем же дело? -- спросил я, задыхаясь.
-- Вот в чем. Ты мне окажешь услугу, а я тебя отблагодарю. Слушай, сегодня я завтракал в Германском посольстве с Марсе. Ты знаешь Марсе? Это наш посланник в Лаутенбурге. Ты знаешь, что такое Лаутенбург, ты, магистр географии?
-- Это одно из немецких государств.
-- Великое герцогство Лаутенбург-Детмольд. Владетельный князь -- его высочество Фридрих-Август, -- произнес он лекторским тоном. -- У этого высочества есть наследник, юноша лет пятнадцати, для которого он ищет наставника. Ты, конечно, знаешь, что французский язык играет первую роль при всех дворах мира.
-- Да.