-- Все устроено, мой дорогой друг, Бертомье вас ждет, вы поступаете к нему.
-- Дорогой учитель, кажется, я напрасно вас побеспокоил.
И я рассказал ему все, как было. Как ни старался я казаться спокойным, я не сумел скрыть от него свою радость; к огорчению моему, я заметил, что он ее не разделяет. Он смотрел на меня с удивлением и даже, как мне показалось, с оттенком неодобрения. Профессора -- все на один лад, подумал я. Они считают, что вне университета нет спасения. И, забыв сдержанность, с которою я до сих пор говорил, стараясь скрыть от него мою гордость и радость, я заговорил уже другим тоном:
-- Наконец, судите сами, сколько мне надо будет преодолеть экзаменов и всяких конкурсных испытаний, сколько лет придется мне прождать, прежде чем я добьюсь такого положения, какое мне предлагают теперь, сейчас же: десять тысяч марок в год!
-- Разумеется, -- пробормотал он рассеянно. Он посмотрел на горящие угли камина, потом встал, подошел к книжному шкафу и извлек из него толстую книгу. Это был том в характерном полотняном яркого цвета переплете, песочном и тисненом золотом. Так бывают одеты английские или немецкие книги.
-- Предложение было вам сделано от имени великого герцога Лаутенбург-Детмольдского? -- спросил профессор.
-- Да, от имени великого герцога Фридриха-Августа.
-- Так. Вы, значит, будете учителем его единственного сына, герцога Иоахима.
Так я узнал имя моего будущего ученика. Старый профессор подумал еще несколько минут и посмотрел опять на меня сквозь свои тусклые очки.
-- Позвольте вас спросить, вы уже связаны формальным обязательством?