Я был очень рад, что мне представлялась возможность увидеть один из торжественных немецких парадов; тем более, что около одиннадцати часов лакей принес мне письмо от майора Кесселя, в котором гувернер принца уведомлял меня, что его воспитанник должен сегодня после полудня присутствовать, вместе с великим герцогом, на репетиции смотра гарнизона, и поэтому он просит меня отложить мой урок на послезавтра.
Доктор Кир Бекк явился к завтраку с большим опозданием. У него был вид более чем когда-либо гофмановский, и он был очень возбужден.
Я хотел узнать у него некоторые подробности.
-- Очень это важно! -- гневно ответил он. -- Вы читали этот памфлет, милостивый государь?
Он протянул мне "Шагреневую кожу".
-- Памфлет? -- сказал я, крайне изумленный.
-- Да, памфлет, глупость. Нужно обладать всем легкомыслием француза, чтобы говорить о некоторых предметах с подобной развязностью. Ведь здесь, сударь, высмеивается сама наука. Ты всю жизнь посвящаешь изучению двух или трех вопросов науки, ломаешь реторты, обжигаешь себе физиономию, работая над тиглями, тысячу раз рискуешь взлететь на воздух вместе со своей лабораторией, и все это для того, чтобы какой-нибудь шалопай-романист несколькими презрительными словами, которые он считает безапелляционными, сделал тебя посмешищем перед всем светом.
-- Я, собственно, не понимаю, какое место в "Шагреневой коже" вызвало ваш гнев, -- сказал я. -- Кроме того, я недостаточно компетентен, чтобы защищать Бальзака именно в этом пункте. Позвольте мне, однако, сказать вам, что обычно Бальзак основательно изучал вопрос. Историческая часть его произведений -- драгоценнейший источник. С другой стороны, я слышал от одного выдающегося адвоката, что банкротство Цезаря Биррото представляет собою, с юридической точки зрения, шедевр. Наконец...
-- Послушайте, -- прервал он меня, все более и более озлобляясь, -- ни право, ни история никогда не имели претензии считаться точными науками. Такой умник, как ваш Бальзак, может в этих областях отличаться, как ему угодно, но наука, милостивый государь...
-- Дорогой профессор, -- сказал я с досадой, -- если "Шагреневая кожа" могла произвести на вас такое впечатление, то что вы скажете, когда прочтете "Поиски абсолюта"? Там выведен некий Бальтазар Клаес, который также готовит большой труд и в столь же широких рамках опыта, как и вы. И кто знает, быть может, вы найдете там ценные для вас указания.