Он, видимо, не понял, шучу ли я или говорю серьезно. Но, на всякий случай, он записал у себя на манжете название сочинения. Затем он взялся за ложку и стал хлебать суп, держа тарелку у самого подбородка, как это делают немцы.
-- Вы будете завтра на смотру? -- спросил я его.
Я ожидал, что он ответит отрицательно, но, к великому моему изумлению, он ответил, что будет непременно.
-- Для нас отведены места на почетной трибуне, -- с гордостью сказал он, -- рядом с дипломатическим корпусом.
Он был очень мил, этот ученый домосед, радующийся, как ребенок, что и ему официально предоставлено место на военном параде.
"Как этот славный старикашка, -- подумал я, -- не похож на наших антимилитаристов, на наших Бержере".
Весь дворец был в необычайном оживлении. Всюду суетились уже одетые в парадную форму офицеры. Я встретился с Кесселем. Он был очень озабочен.
-- Король прибудет в девять часов, -- сказал он. -- Приходите на вокзал; вам это будет интересно, а пока вы можете присутствовать на смотру, который произведет великий герцог; это будет в три часа, на эспланаде.
Я поблагодарил его, но, не желая портить себе завтрашнего зрелища и находя неуместным для себя оставаться в этой суматохе, -- я был почти смешон среди офицеров, разряженных в мундиры самых разнообразных цветов -- я пошел в библиотеку. Там я приступил к составлению некоторых заметок для ближайшей лекции, которую я должен был прочесть молодому герцогу, по истории александрийской философии.
Когда я покинул библиотеку, уже наступила ночь; я решил пройтись по городу. Иллюминация была уже зажжена. Выйдя на середину площади, я обернулся и увидел замок, весь горевший огнями. Чисто детское удовольствие, которое доставляют цветные огни, все эти пестрые лампионы, помешало мне заметить, что во всем этом было не особенно много вкуса. Впрочем, в Германии пересаливают во всем -- только не во вкусе.