Стоявшие шеренгой лаутенбургские гусары отсалютовали саблями.
Впереди всех, под руку с королем Вюртембергским, вошла великая герцогиня Аврора, необычайно декольтированная, с совершенно обнаженным левым плечом, одетая в зеленое бархатное платье. За нею волочился длинный шлейф, вышитый тончайшими серебряными арабесками. Правую руку ее украшал платиновый браслет с большим солитером, на левой -- было кольцо с изумрудом, обрамленным брильянтами.
Утром, во время смотра, мне не удалось заметить ее волосы, скрытые папахой; теперь предо мной предстала светло-рыжая блондинка с целой копной волос, узлом закрученных вокруг головы. Ее волосы образовали как бы золотую шапочку, на которой, в виде полукруга, красовалась странная диадема из одних изумрудов.
На одно мгновение ее глаза встретились с моими, и мне показалось, что то, что она в них прочла, не могло ей не понравиться. В окружавшей ее свите, отупевшей от этикета, я был, вероятно, единственным человеком, который осмелился, сам того не подозревая, так глядеть на эту женщину.
Помните ли вы, мой дорогой друг, "Фею с гриффонами" Густава Моро? Помните ли вы это двусмысленное существо, на фоне зеленовато-синего пейзажа, менее глубокого в своей зеленой синеве, чем зрачки Авроры Лаутенбург. Теперь вы имеете приблизительное представление о великой герцогине: та же неопределенность, та же жуткая тайна форм. В сравнении с этой Титанией Мелузина, столь утонченная и столь волнующая сердце, казалась почти грубой.
Но картина Моро никогда не даст вам понятия об этом сочетании детскости с решительностью, отличавшем все движения герцогини. Эта своеобразная северная креолка, нежно томная и бурная, сочетала в себе сухой блеск и нежную мягкость снега, сверкающего на солнце. Под покровом ее туники угадывались немножко худые и высокие бедра. Свободно облегавшее ее тело платье не скрадывало талии, необыкновенно тонкой, под бархатной оболочкой рельефно выступала гибкость и эластичность тела, которую ощущаешь при непосредственном к нему прикосновении.
Среди всех этих физиономий, уже успевших покрыться красными пятнами от выпитого вина, эта полуобнаженная красавица казалась яркой белой статуей.
Правда, у этой белой статуи губы были подкрашены, глаза подведены и ногти покрыты розовой эмалью. Но чувствовалось, что ее лишь забавляют все эти прикрасы, при помощи которых другие стараются создать себе красоту. Все это было сделано так, как будто ей хотелось подчеркнуть, что она прекрасна и без этой косметики.
Улыбка... улыбка, которая играла на ее бледном лице, была сплошной условностью. Рабыня этикета, она придавала своему лицу то выражение, которое требовалось обстановкой. Кто ее наблюдал, тот мог это угадать тем более, что временами то же выражение появлялось и сейчас же исчезало, нарушив на минуту эту умышленную и торжественную мимику ее лица. В этом выражении было столько же чувств, сколько цветов в спектре. Если мне удастся когда-нибудь разгадать эту красавицу, я, быть может, сумею понять всю эту гамму чувств. Пока я ясно различал в этой молнии две ясно выраженные тональности: иронию и скуку.
Неужели эта усталая томная женщина та самая фантастическая амазонка, которую я видел сегодня утром? Так она мне больше нравится. Мне не нравится только ее декольте, столь обнажающее ее плечо. Мне хотелось бы закрыть его этими тяжелыми соболями. Ее окружает чуть ли не дюжина кавалеров. О, я понимаю, это их повелительница, они едят ее глазами, словно по команде "смирно". Но охотно они отделались бы от связывающих их оков этикета, если бы они были уверены, что на них не смотрят?