Несколько секунд она безмолвно глядела на меня. Смущение мое дошло до крайних пределов. Только позже, много позже я понял, какую услугу оно мне оказало: собеседник, столь трепетавший перед нею, не мог быть противником.
Наконец, голосом сладостно нежным, столь нежным, что я даже не узнавал его, она заговорила.
-- Благодарю вас, господин Виньерт, за ваше сообщение. Вы были правы, считая, что нет такой памяти о покойном великом герцоге, которая была бы для меня безразличной.
И после некоторой паузы:
-- Можете ли вы мне сказать, каким образом этот листок бумаги попал к вам?
Я рассказал ей во всех мелочах, как это случилось; в моей повести чувствовалось, очевидно, так много волнения и искренности, что великая герцогиня явно была растрогана.
-- Господин Виньерт, -- сказала она, и неизъяснимо сладостно звучали ее слова, -- если, как я надеюсь, мы познакомимся ближе, я уверена, что вы перестанете сердиться на меня за некоторую резкость, с которой я, быть может, до сих пор к вам относилась. Пожалуйста, не протестуйте! Это было проделано мною сознательно. Безразличие у женщин всегда бывает притворным. Знайте, что для того, чтобы понять меня, требуются данные, которыми вы не располагаете.
Куда девались заготовленные мною прекрасные слова протеста, которыми я решил ответить на эту фразу, мною все-таки предвиденную!
-- Что же, вы по-прежнему все работаете, господин Виньерт? -- спросила Аврора с улыбкой, не лишенной мягкой иронии.
-- Ваше высочество, -- прошептал я, смущенный.