Не зная ни ее вкусов ни степени ее начитанности, я принес ей три книги: "Путешествие кондотьера", "Озарения", "Призраки". На следующий день она их мне вернула.
-- Книги эти недурны, но все это я уже читала. Вижу, что вы любите поэзию.
На софе валялось несколько книг. Она взяла одну из них и протянула ее мне.
-- Это "Кавказское обозрение", выходящее в Тифлисе. В этих безыскусных страницах, в этих наивных рассказах о путешествиях в бессмертные страны больше красоты, чем у большинства ваших новейших поэтов. Это великий источник поэзии, из которого будут пить поэты завтрашнего дня.
Она продолжала.
-- Шекспир умер три столетия назад, и болота, на которых он видал Макбет, теперь кишат фабриками и заводами. Наши коммивояжеры заменили в Испании Дон-Кихота. Кардуччи -- итальянский Гюго, но только глупый Гюго. Ваша страна, с ее очаровательными ландшафтами, сделалась, подобно Швейцарии, страной туристов. У подножия всех ваших горных вершин стоят турникеты.
-- У Суареца, книгу которого вы мне дали, это уже чувствуется, и там, где он говорит о нашем Достоевском, он превзошел самого себя. Хорошо было бы, если бы он побывал в Дарьяльском ущелье. Я уверена, что оно понравилось бы ему больше, чем ущелья Эбро и Дулро, снимки с которых мы видим на всех вокзалах.
-- Мадам де Ноайль, вне всякого сомнения, ваш величайший поэт. Но почему ее с таким упорством называют гречанкой? Она не более гречанка, чем Ариана индийского Вакха или Медея из Колхиды. Всем, что у нее есть лучшего, она обязана Армении и Персии, т. е. нашим странам. Гречанка! Право, они меня смешат. Неужели вы никогда ее не видели? Однажды я с ней обедала. Это было в Эвиане. Она, надо сказать, мне понравилась: она красива и зла. Но, право, в ее типе нет ничего греческого.
-- А эта? -- спросил я, протягивая ей том Рене Вивьена.
-- Эту я обожаю, а потому я могла бы отозваться о ней только дурно, -- и она поцеловала книгу.