Мы были тогда в Тен-Пранаме, все это происходило недалеко от колоссальной статуи Будды, вокруг которой кружился в лесном полумраке рой бабочек -- зеленых и розовых.
Максенс, взволнованная, схватила меня за руку.
-- Ах! -- прошептала она. -- Единственное, что может умерить мою печаль, это моя гордость. Теперь, не правда ли, я могу сказать мое "Ныне отпущаеши"?
Дня за два до ее отъезда мы вышли из виллы очень рано утром. Мы были с Максенс одни. Апсара не пошла с нами -- быть может, ее задержало какое-либо важное дело, или просто она не хотела мешать нам в последние дни.
Во время прогулки мы случайно очутились у террасы Прокаженного короля и, не сговариваясь, поднялись по боковой лестнице, ведущей на нее.
У Максенс в руках был пучок каких-то лиловых цветов -- ей только что дала их камбоджийская девочка. Она положила их на колени статуи.
Несколько мгновений мы стояли молча. Мрачный взгляд божества, казалось, блуждал по цветам. Максенс вздохнула.
-- Подумать только, -- сказала она, -- помните, вначале я вам чуть не устроила из-за него целую сцену! А теперь нахожу его почти прекрасным.
-- Максенс, вы всячески стараетесь доставить мне какое-либо удовольствие, но ведь я не ребенок и сумею, пожалуй, снести и противоречия...
-- Да нет же, право, он красив, очень красив. Но какая бесконечная печаль в его взгляде! Это выражение художник придал ему, очевидно, не случайно. А вы не знаете причину?