Я испугался, что начинаю догадываться.
-- Позвольте, -- сказал я, вырывая у него из рук доклад. Я тебе уже говорил -- я впервые слышал имя этого д'Эстенвилля. Как же я мог раньше говорить о нем? Но он был прав -- его имя буква в букву красовалось на страницах, подписанных мною. Я понял все. А именно то, что миссис Вебб понимала под "маленькими неточностями", которые она исправила в моей работе, прежде чем ее отправить в Ханой. По мере того как я читал этот доклад, я то застывал как в столбняке, то еле удерживался от дикого хохота. Ах! Поистине можно было признать, что Максенс не промахнулась! И надо же было, чтобы от этого человека, с которым она обошлась столь дерзким образом, зависела теперь моя судьба!
Я с небрежным видом отдал доклад господину д'Эстенвиллю.
-- Да, некоторые выражения, я согласен, не продуманны. Но ведь я полагаю, что в научной дискуссии допускается некоторая свобода?
-- Что? -- сказал он. -- Что? Вы называете это научной дискуссией, это термины -- глупости, вздор, старческие выдумки, которыми награждены заключения по моим исследованиям, касающимся рек, впадающих в Сием-Реап. Это было бы слишком просто! Но в этих вопросах я предоставляю административные санкции тому, кому это ведать надлежит. А с археологической точки зрения дозвольте уж расправиться мне самому за столь наглые доводы.
Он вынул из другого кармана записную книжку, полную каких-то заметок.
-- Ах! -- подумал я, -- этого еще не хватало! Диспут... Как раз в этот момент занавеска зашевелилась: Апсаре тоже,
очевидно, показалось, что время идет слишком медленно.
-- Что это? -- спросил главный инспектор.
-- О, ничего! -- сказал я равнодушно. -- Это молодая пантера, которую я воспитываю. Бедняжка, ей пора пить молоко. Разрешите, я пойду ее успокою.