И я с полной искренностью, с неподдельным жаром стал уверять его в своем желании узнать все об обстоятельствах, при которых он уехал, и о его пребывании в Индокитае.
Если моя передача его признаний будет только, увы, холодным эхо, этому не следует слишком удивляться. В моем распоряжении нет того, что имел в тот вечер Рафаэль, той атмосферы энтузиазма, которая порождает молодые, страстные слова и которой не чуждо в то же время смакование наиболее благостных вин и совершенных ликеров.
Прошло почти десять минут. Явился дворецкий с благородным и скорбным лицом, словно какой-нибудь член палаты лордов, и доложил, что обед подан.
Рафаэль поднялся.
-- Пойдем к столу, -- сказал он. -- Там нам будет так же удобно разговаривать, уже девять часов.
Разговаривать! Разговаривать! Он называет "разговаривать" этот монолог, который будет продолжаться, наверное, до самой полуночи.
Не буду описывать столовую. Скажу раз и навсегда -- она тоже свидетельствовала, как и остальные комнаты, с которыми я уже успел познакомиться, о невероятной, умопомрачительной роскоши. Только замечу, кстати, об одной характерной особенности: среди мотивов ее орнаментовки повсюду господствовал, как волнующий припев, благородный браманский цветок лотоса. В форме него были электрические лампочки, многочисленные хрустальные графины, в которых сверкали таинственные вина. Его листьями была усеяна скатерть.
Рафаэль увидел, что я заметил эту особенность. Он улыбнулся.
-- Фантазия моей жены, -- сказал он. -- Но теперь, быть может, тебе понятнее название виллы?
-- Вилла Тевада? Тевады -- это ведь священные прислужницы богов в раю Индры?