Когда отец Филипп вошел в комнату, камеристка запищала, как испуганный попугай. Аннабель, невидимая за высокой ширмой начала столетия, на которых изображали замки, мосты, коричневые и голубые пейзажи, улыбнулась. Сквозь молочного цвета воду смутно просвечивали формы прекрасного тела, погруженного в ванну. Белокурые волосы свисали до пола. Одна рука Аннабель опиралась о край ванны.
-- Я опоздала, -- сказала молодая женщина.
Отец д'Экзиль и бровью не повел.
-- Нельзя сказать, чтобы вы очень торопились, -- сухо ответил он, стоял в дверях, в которых, как в раме, обрисовывалась его высокая фигура.
-- Только на четверть часа!
-- Все часы в доме уложены, -- заметил иезуит. -- Поэтому я не заведу с вами спора на эту тему. Но все-таки вот вам мои часы: четверть восьмого. А я вчера десять раз повторил вам, что американская армия в восемь часов вступит в город Соленого озера. Теперь, так как вы передумали и не желаете присутствовать на этом параде, то я, со своей стороны...
-- Я буду готова, -- кротко уверяла Аннабель Ли.
-- Во-вторых, -- сказал иезуит, -- сегодня день Святого Максенция, день ангела вашего мужа. Вчера вечером, если я не ошибаюсь, вы обещали почтить его память, приобщившись сегодня утром Святых Тайн. Мне кажется, я даже исповедовал вас с этой целью вчера... Нечего и говорить, что я ждал вас не более десяти минут и начал обедню.
-- Вы отлично сделали, -- сказала она. -- Я проснулась очень утомленною. Но сейчас мне гораздо лучше. И если бы вы хотели...
Иезуит сделал вид, что он хочет удалиться.