-- Вы не едите, -- сказала мне вполголоса графиня Орлова. Я вздрогнул. Она увидела, как у меня передернулось лицо.
-- Вы ребенок, -- продолжала она еще тише, воспользовавшись минутой, когда Гобсон рассказывал одну из своих историй. -- Будьте как все. Не надо показывать своего душевного состояния, когда мы не уверены, что все окружающие нас -- наши друзья.
Из серебряной вазы филигранной дамасской работы, которую она мне подвинула, я машинально взял три или четыре зеленых миндалинки; они остались на моей тарелке. Ни слова не говоря, графиня Орлова, взяв нож, принялась открывать их Она клала их, одну за другой, передо мною расколотыми.
-- Посмотрите, -- сказала она, открыв последнюю, -- вот одна двойная. Как вы называете их по-французски?
-- "Филиппинка", сударыня.
-- Так это "филиппинка"! Ну хорошо, мы разыграем ее. Я беру мою половинку; ешьте вашу. Посмотрим, кто выиграет. Вы согласны?
Я поклонился, улыбнувшись.
Гобсон встал с бокалом шампанского в руке:
-- Предлагаю почтенному обществу тост, -- сказал он заплетающимся языком. -- За здоровье нашей хозяйки. За здоровье женщины, самой... самой... за здоровье...
Он запутался и не находил больше слов.