-- Я-По, принеси мне мои папиросы, они у меня в комнате на столе.
Он принес. Я приготовил себе новый абсент.
-- Кто здесь обедает сегодня?
-- Никто, капитан! Все офицеры обедают в городе. Тем лучше.
В семь часов я сел за стол. Поел я быстро, потом поднялся в свою комнату, надел штатское.
Припоминая во всех подробностях этот трагический день, я вынужден признаться, что моя борьба с самим собой не имела даже элементарной заслуги искренности. Эти часы я провел стараясь себя обмануть. У меня было только одно желание: опять увидеть Ательстану. Но исполнение этого желания было уже -- я это знал -- преступлением против Мишель. Надо было лицемерно объяснить его. И я сделал это, абсент помог мне обмануть самого себя.
"Если графиня Орлова действует сообща с Гобсоном, мой долг -- проверить это. И разве у меня нет отличного предлога сделать это, предлога, который она сама дала мне вчера вечером?"
Мой план был составлен. Он был своего рода безумством, одним из тех безумств, которые кажутся необычайно рассудительными. Пробило половина восьмого, когда я сел у Подъема на трамвай, направляющийся в центр Бейрута.
На площади Пушек я разыскал автомобиль с шофером-мусульманином. Шофер-христианин не согласился бы в переживаемое нами время повезти меня глубокой ночью в места, населенные друзами. Мы быстро сторговались: шесть фунтов туда и обратно.
-- Едем1