-- А нельзя ли опустить верх?
-- Как пожелаете, но только вам будет холодно. В пустыне очень ветрено.
-- Все равно опустите.
Я завернулся в свой бурнус, оставив свободной лишь правую руку, чтобы попрощаться с Рошем.
-- Бедный ты мой дружище! -- пробормотал он. И я заметил, что на глазах его выступили слезы.
Мы расцеловались. Многое в жизни искупают эти дружеские поцелуи для человека, который умеет ценить их значение.
Автомобиль тронулся. Я обернулся и долго смотрел, как Рош машет фуражкой, пока наконец он не исчез за крутым поворотом.
Двести километров, отделяющие Дамаск от Пальмиры, покрываются обычно в два приема. В первой половине пути дорога тянется на северо-восток, вдоль Ливана. Здесь еще встречаются деревни. Дальше, начиная с Карьятины, -- жалкого местечка на иссохшей земле, -- дорога поворачивает направо, и последние сто километров едешь прямо на восток, через открытую пустыню. Здесь уже нет дороги, -- есть только едва различимый след ее.
Мы проехали Карьятину около двух часов дня. Я боялся, как бы мой черкес не вздумал попросить у меня несколько минут отдыха. Но рука его, прикованная к рулевому колесу, казалось, не знала усталости. И вот автомобиль ринулся через пустыню диким бегом. Ужасный ветер все возрастал. Шум его превратился в беспрерывный могучий рев, покрывавший рев мотора.
Полы моего бурнуса трепались, как огромные крылья. Буря овевала мне голову, откидывала назад волосы. По мере того как скорость автомобиля возрастала, мне все больше и больше казалось, что еще возможно чудо, что, быть может, я смогу воскреснуть там, в тех странах, куда уносил меня этот маленький аэролит.