Я понимал, почему Вальтер решил, что после Дамаска присутствие Роша не являлось уже для меня необходимым. Вальтер! Я опять увижу его! При этой мысли я почувствовал, что меня охватывает какая-то лихорадка стыда, гордости и дикой радости. Как бы низко я ни пал -- а он хорошо знал всю глубину моего падения, -- человек этот, которого я любил и которым восхищался больше всех на свете, никогда не усомнился бы во мне. Там ждала меня его дружба, -- там, за голубыми горами, окаймлявшими горизонт. Эта дружба, крепкая и чистая, призывала меня. Я смогу там и отдохнуть, и омыться от своих грехов...
Небо, небо пустыни, это единственное в мире небо, столь же огромное, как океан, из голубого становилось теперь все более и более темным. Вокруг нас не было никого и ничего, если не считать больших хищных птиц, время от времени появлявшихся в безграничном просторе и так же внезапно в нем исчезавших. На желтоватой земле частью дожди вызвали к жизни множество былинок -- жалкую флору этого бедуинского Сен-Мартино. На севере и на юге, в неизмеримой дали, тянулись две волнистые линии холмов, казавшиеся параллельными, но на самом деле они приближались одна к другой, образуя далеко впереди нас невидимое еще, хорошо мне знакомое ущелье. Когда автомобиль домчится до этого ущелья, я буду в Пальмире... Еще шестьдесят километров! Позади нас на багровом небе быстро заходило солнце.
В этот миг шофер, со времени отъезда из Дамаска не обращавший на меня ни малейшего внимания, вдруг обернулся и указал мне на какой-то предмет, по направлению к которому мы мчались; я сделал знак, что понимаю, в чем дело.
То была высокая башня, силуэт которой темнел на горизонте. Казалось, она была уже совсем близко, но, объездив всю эту местность тысячи раз, я знал, что нам придется нестись до нее этим бешеным ходом еще не менее четверти часа. Я часто отдыхал у ее подножия, блуждая вокруг нее; ее окрестности были усеяны развалинами -- капителями, фронтонами, надгробными камнями с надписями. Огромные тучи постоянно кружившейся здесь мошкары делали это место несносным. Но оно все-таки служило местом привалов, благодаря тени, падавшей от башни.
Мы все ближе и ближе подъезжали к этим величественным развалинам. Уже можно было различить окна, рисовавшиеся на бледнеющем небе. И тогда мое внимание отвлеклось от этого слишком хорошо известного мне памятника и перенеслось на гористую цепь, выраставшую на востоке, за которой лежала Пальмира.
У подножия развалин, скрытые до сих пор от нас восточной стеной, показались вдруг восемь верблюжьих силуэтов. Они стояли все в ряд, опустив головы. Возле них виднелись их вожаки, державшие животных в поводу. От этого отряда отделился человек -- офицер, закутанный в широчайший красный с белым бурнус, и пошел навстречу автомобилю.
Это был Вальтер.
Я спрыгнул на землю. Мы встретились молча. Прошла странная минута, в течение которой мы оба не решались взглянуть друг на друга.
-- Ну, как теперь твое здоровье? -- спросил он, стараясь говорить равнодушным тоном.
-- Очень хорошо, благодарю тебя. Благодарю и за то, что встретил.