-- Через неделю, если в тебе еще останутся силы, ты поймешь, что я был прав. Во всяком случае, у тебя уже не будет сил бороться. Ты уже отдашься своей жалкой участи: утром -- час в канцелярии для виду; после обеда -- лимонад и теннис с разными кислыми девчонками; в семь часов -- коктейль с замужними, более или менее молодыми дамами; ночью -- виски и девочки из мюзик-холла, у которых ты будешь искать рассеяния тех душевных волнений, какие возбудит в тебе дневной флирт. Вот!
Его намерение было слишком очевидно; карикатура, которую он мне нарисовал, слишком отличалась от суровой перспективы, открытой мне накануне строгим полковником Приэром.
-- Ты преувеличиваешь, -- ответил я, смеясь.
-- Преувеличиваю! -- воскликнул он. -- Хотел бы я думать, что преувеличиваю, но мне страшно за тебя, страшно, -- понимаешь?
Одни и те же слова дважды на протяжении двух дней... Я вздрогнул от неприятного ощущения.
-- Мне хотелось бы знать, чего, собственно, ты опасаешься? Он пожал плечами.
-- Э, разве я знаю! Вот тебе пример. Ты всего два дня в Бейруте, но мог бы уже подметить, что здесь трудно прожить меньше чем на сто франков в день. Эти сто франков, эти сорок тысяч в год, есть ли они у тебя?
-- Не скажешь ли ты мне, -- возразил я с досадой, -- как поступают те из наших товарищей -- а их немало! -- у которых нет таких денег.
-- Ошибаешься, -- отвечал Вальтер, говоривший теперь с удручающим спокойствием. -- Большинство бейрутских офицеров имеют кое-какие деньги. Приехав в Сирию, чтобы сделать сбережения, они проедают здесь свои гроши. Есть и такие, у которых нет ничего, -- я это знаю. Такие или делают долги, или же влачат в своих конурах такое существование, какое для тебя -- уверяю тебя! -- было бы совершенно невыносимо, судя по той манере, с какою ты только что обсуждал в Табари карту вин.
Он подумал и добавил: