Как и первый, это были молодые люди лет около тридцати. Одеты они были различно. На самом высоком, том, который окликнул меня, был костюм вроде костюмов тех татарских наездников, что взволновали меня третьего дня вечером. Но, судя по дорогой материи, тонкой отделке шлема с насечками из серебра, драгоценным камням, украшавшим ручки револьверов и рукоятки кинжалов, торчавших за поясом, -- он был начальником.
На двух других, ростом поменьше, были плоские фуражки с короткими козырьками и форма, напоминающая форму русских пехотных офицеров.
Моя форма, видимо, очень их заинтересовала. Указывая на меня, они обменивались между собой фразами, быстро сыпали словами горлового оттенка. Я ничего не понимал во всей этой сцене. И, что вполне естественно, хотел поскорее узнать, какая участь меня ожидает. Они продолжали бы, вероятно, ссориться до бесконечности, если бы с лужайки не донесся вдруг звонкий голос.
-- Однако! Вы очень любезны, нечего сказать. Все бутылки пусты, а пробочник унес с собой Николай Баранович. О -- э! Николай Баранович!
-- Француженка, -- пробормотал я.
-- Как! -- воскликнул тот, кого звали Николай Баранович. -- Вы -- француз и не заявляете об этом!
-- Я поспешил бы довести до вашего сведения эту подробность, месье, -- вежливо ответил я, -- если бы я мог угадать, что вы говорите на моем родном языке.
Николай Баранович отвернулся к высокому татарину, с драгоценными камнями.
-- Что вы на это скажете, Жерис-хан?
Я послал свою самую любезную улыбку этому человеку, "хану", как Феофар из "Михаила Строгова".