Понурив головы, выехали мы из Зэарета.
-- А хуже всего то, -- прошептал едущий рядом со мной стрелок Сироден, -- что все это даже не зачтется на чин.
Два месяца колесили мы вдоль и поперек по этой проклятой стране. И всюду повторялось одно и то же. Попадаем мы в деревню, все жители которой перерезаны. Наводим справки, и всегда: палачи -- армяне, жертвы -- турки. Понять ничего невозможно!
-- Господин командир, -- заговаривали два-три раза офицеры, -- уверены ли вы, что приказ...
-- Я умею читать, смею думать, -- отвечал тот обиженным тоном.
Тем не менее в тот вечер, придя к нему за распоряжениями, я застал его перечитывающим приказы. И сам я, осторожности ради, проглядел их. Сомнения быть не могло: речь шла именно о турках -- убийцах и жертвах -- армянах. Следовательно? Положительно, тайна была необъяснима.
Офицер второго взвода, с довольно вредным направлением ума, посмеивался, говоря, что пославшие нас, очевидно, не очень-то осведомлены. Полковник пригрозил ему арестом.
Как бы то ни было, неопределенность положения начинала деморализовывать солдат. Они роптали. Даже ординарцы обменивались скептическими замечаниями. Я горжусь тем, что не поддался тогда общему настроению.
-- Правительство, -- говорил я, -- послало нас сюда. Правительство имеет свои основания. Когда-нибудь они выяснятся для нас. Будем искать.
Мы искали. Всюду и всегда -- то же самое. В какую бы деревню мы ни вступили, по всем улицам -- трупы убитых турок. Армянские нотабли выходили к нам навстречу и обращались к нам с цветистыми речами, -- все они очень красноречивы. "Благородные солдаты прекрасной Франции, -- говорили они, -- будьте всегда, всегда защитниками слабых и угнетенных". После чего они старались сбыть нам на память об их стране какие-нибудь местные изделия, по ценам "вне конкуренции".