-- Опять любовь, -- непримиримо повторил я.
-- А расчет, прекрасный полковник, какое место отводите вы ему?
-- Ex aequo, -- ответил я.
-- Ого! Сказано недурно. Но все-таки в твоей классификации любовь, очевидно, на первом плане?
Я не отвечал. Если рыцарь во мне возмущался против такого откровенного материализма, зато главный кассир не мог не со гласиться с Мандан.
-- Слушай, -- сказала она, -- и хорошенько следи за моими словами.
Она помолчала немного. Соловьи в кипарисах заливались напропалую.
-- До 1914 года, -- рассказывала Мандан, -- мое состояние заключалось, как и у всех уважающих себя людей, в движимости и недвижимости. Недвижимость была национализирована, -- сейчас распоряжаются ею ликвидаторы, а движимость -- слушай внимательно...
-- А движимость?
-- ...состояла главным образом из бриллиантов короны Оссиплури. Надо тебе описать эту корону: шесть рядов -- ряд жемчуга, ряд сапфиров, ряд рубинов, ряд бриллиантов (семьдесят каратов), ряд изумрудов и снова ряд жемчуга. Все эти камни, само собой разумеется, настоящие, впрочем, за исключением рубинов, которые заменены были поддельными, когда я продала настоящие, чтобы расквитаться с одним долгом, сделанным мной еще в юные годы. Но это подробность несущественная. Все вместе, мой милый ефрейтор, было оценено до войны в шестнадцать миллионов долларов. Подумай, сколько это составит на нынешние плохенькие французские деньги!