РАЗСКАЗЪ ОБЪ ИРЛАНДСКОМЪ ГОЛОДѢ.
I.
Была страшная зима 1879--80 г. Всѣ стихіи, природа, время, погода вступили въ борьбу съ человѣкомъ. Въ нашей сравнительно благоденствующей странѣ нищета и болѣзни подняли свою роковую гидру. А въ Ирландіи народныя бѣдствія превзошли всякія описанія, всякое воображеніе. Мрачный призракъ голода, не показывавшійся открыто уже много лѣтъ и загнанный могучими руками въ самыя отдаленныя и темныя трущобы, еще разъ грозно выступилъ впередъ въ эту несчастную зиму, повергнулъ безъ малѣйшаго усилія картонныя преграды, которыми хотѣли его сдержать, и какъ древнее чудовище гулялъ на свободѣ по всей странѣ изъ конца въ конецъ. А развѣ не было публичной подписки въ пользу голодающихъ? А развѣ не образовался фондъ герцогини Марльборо? Не преувеличеніе ли всѣ эти разсказы о голодѣ? Такъ спрашивали себя богатые англичане среди роскоши и комфорта у веселаго огня въ каминѣ, гдѣ пылала смѣсь каменнаго угля и дровъ.
Да, слава Богу, благотворительность спасла тысячи людей отъ смерти и отчаянія, но этой ложкой помощи нельзя было выкачать моря народныхъ бѣдствій.
Дѣйствіе нашего маленькаго разсказа происходить среди дикихъ западныхъ горъ, живописные склоны которыхъ омываются бушующими волнами Атлантическаго океана. На такомъ обнаженномъ, безплодномъ горномъ откосѣ уныло лѣпилась полуразвалившаяся мазанка. Издали она не была примѣтна невооруженному глазу, и путешественникъ какъ бы неожиданно натыкался на нее. Она не представляла ничего необыкновеннаго; такихъ мазанокъ были тысячи въ окружающей странѣ. Быть можетъ, архитекторъ первоначально имѣлъ намѣреніе устроить тутъ дверь, окно и даже трубу, но они такъ и остались въ намѣреніи. Обитатели этого несчастнаго жилища выходили изъ него въ небольшое отверстіе среди покривившейся глиняной стѣны, окно, считавшееся только неудобной гоньбой за нелѣпой модой, было забито тряпками и соломой. Дымъ отъ разводимаго внутри огня свободно гулялъ по мазанкѣ и выбивался наружу, находя себѣ исходъ въ множествѣ щелей въ стѣнахъ и крышѣ.
На порогѣ двери, выражаясь прилично, сидѣла дѣвочка лѣтъ двѣнадцати, въ такихъ лохмотьяхъ, которыя можно увидать только на ирландскомъ ребенкѣ. Какъ ея несчастная одежда держалась на ней и какъ она ухищрялась ее надѣвать -- это было глубокой тайной. Впрочемъ, по всей вѣроятности, секретъ заключался въ томъ, что она никогда ея не покидала. Дѣвочка держала на рукахъ и нѣжно укачивала малютку мѣсяцевъ осьми. И та, и другая были до того тщедушны, и сморщены, что никто не далъ бы старшей болѣе осьми лѣтъ, а младшей болѣе четырехъ мѣсяцевъ.
Всклокоченные, неразчесанные волоса опускались въ безпорядкѣ на лицо Моры и скрывали всѣ ея черты, кромѣ глазъ, удивительныхъ голубыхъ ирландскихъ глазъ, которыхъ не могутъ омрачить ни грязь, ни голодъ, ни несчастье. Эти большіе, сверкающіе дикимъ сознаніемъ глаза устремлены въ туманную даль, откуда несется глухой стонъ горнаго потока, пробивающаго себѣ дорогу къ необозримому, свободному океану. Очевидно, воображеніе дѣвочки рисуетъ пріятныя фантастическія картины, потому что на ея устахъ показывается тѣнь улыбки, которая, въ болѣе счастливыя времена, разрѣшилась бы веселымъ смѣхомъ.
Чья-то рука, прикоснувшись къ ея плечу, возвращаетъ ее къ роковой дѣйствительности. Она вздрагиваетъ и, поднявшись съ мѣста, молча смотритъ на свою мать.
Онѣ очень походятъ другъ на друга. Мать, вылитая Мора, минусъ юность и надежды; она выше ростомъ, худощавѣе, старше, но такъ же грязна и въ такихъ же лохмотьяхъ. Лицо ея представляетъ оригиналъ, копію съ котораго изображаютъ удивительные глаза дѣвочки, во въ чертахъ этого лица время и горе стушевали всякій слѣдъ еще виднѣющихся въ ребенкѣ мысли и сознанія, оставивъ одно дикое, забитое, голодное выраженіе.
-- Неужели Катлинъ спитъ? спрашиваетъ она съ удивленіемъ:-- крошка гораздо умнѣе матери. Одному Богу извѣстно, сколько ночей я не закрывала глазъ.