-- Посмотрѣли-бы вы сколько на Ленѣ дикихъ утокъ и гусей осенью, такъ въ концѣ августа,-- говоритъ помощникъ капитана. Плыветъ пароходъ, а они несутся впереди тысячной стаей, садятся у берега; пароходъ подплываетъ, они срываются, летятъ и снова садятся... Кто охотникомъ никогда не былъ, начинаетъ охотиться! Въ прошломъ году ѣхали мы послѣднимъ рейсомъ. На пароходѣ возвращались конвойные солдаты. Отвезли партію политическихъ... Ну, конечно, ружья у нихъ съ собою, патроновъ боевыхъ запасъ изрядный... Увидали они несмѣтную стаю гусей и глаза просто разгорѣлись. Рады-бы мы охотиться, говорятъ, да нельзя, потому что патроны -- казенные, за растрату судить будутъ; уже отправили рапортъ, что партію благополучно доставили, не скажешь, что выстрѣляли, а скажешь, тебя самого съ конвойными сюда повезутъ! Ходятъ они и, какъ волки хищные, только поглядываютъ на гусей.. Первый не выдержалъ Александръ Сергѣевичъ, пассажиръ такой съ нами ѣхалъ... Тихій, скромный человѣкъ, поглядѣть -- святой, мухи не убьетъ! Сбѣгалъ онъ къ себѣ въ каюту за револьверомъ и началъ палить... Всѣ патроны выпустилъ... Ничего, конечно, не убилъ -- далеко очень. Капитанъ услыхалъ выстрѣлы, спустился за своимъ ружьемъ, принесъ и тоже принялся стрѣлять... Только Александръ Сергѣевичъ вдругъ снова бѣжитъ въ себѣ въ каюту. Приноситъ новые патроны.-- Я, говоритъ, хотѣлъ ихъ оставить, чтобъ на лошадяхъ ѣхать не съ пустыми руками!-- И началъ палить... Будь-что будетъ, авось проѣду благополучно и безъ револьвера... Увидѣли это конвойные и не выдержали. Началась охота. По пятидесяти копѣекъ за выстрѣлъ платили имъ желающіе... А потомъ и на рубль за выстрѣлъ перешли. Убили таки гуся. Остановили пароходъ, спустили лодку, достали. Вечеромъ пассажиры каютные его и съѣли. А на завтра снова охота... Разгорѣлись страсти. Только вдругъ кто-то кричитъ:-- "господа, смотрите, смотрите, коршунъ утку давитъ!" Глядимъ, дѣйствительно, въ когтяхъ коршуна утка бьется.-- Надо спасти ее, смотрите, какъ напалъ! И что вы думаете?-- Сами минуту назадъ въ утокъ стрѣляли, а тутъ настоящую тревогу подняли.-- Вопятъ, горланятъ, въ ладоши хлопаютъ, на воздухъ выстрѣлили, чтобы испугать! Не отпускаетъ подлецъ, бьется утка подъ его клювомъ, да и баста!-- Остановить пароходъ, спустить лодку, надо ѣхать отбивать,-- сказалъ рулевой. И, представьте себѣ, иначе и быть не могло. Остановили пароходъ. Спустили лодку, сѣли въ нее матросы, солдатики и поѣхали... Какъ подплыли, коршунъ бросилъ. Утку подняли и привезли. Часа полтора на это потратили... А утка -- почти безъ дыханія. Шея перекушена. Кухарка пароходная увидала и говоритъ:-- "вотъ и прекрасно, надо-бы ее зарѣзать сейчасъ, къ вечеру на ужинъ будетъ"... Выругали тутъ ее, и снова на пароходѣ поднялся крикъ: "надо утку залѣчить!" Самъ капитанъ бросился къ себѣ въ аптеку, принесъ іодоформу. Засыпали ей шею, перевязали. Политическая одна изъ фельдшерицъ возвращалась съ Алги, она ей и перевязку дѣлала... Вотъ она -- природа людская: какъ увидитъ человѣкъ, что на одного навалилась сила, отбить всегда хочется... Вечеромъ-то кухарка потихоньку къ уткѣ подобралась, незамѣтно зарѣзала и зажарила. И всѣ мы ее ѣли, и барышня ѣла, и никто не замѣчалъ... На утро хватились, а утки нѣтъ. Да ужъ всѣ остыли...
Пароходъ бѣжитъ. Мы нагоняемъ какую -то странную, многолюдную "посудину" -- паузокъ.
-- Смотрите,-- говоритъ капитанъ,-- вѣдь это паузокъ съ политическими. Сколько ихъ везутъ, и куда везутъ!
Четыреугольная каюта -- ящикъ съ плоской крышей паузка по бокамъ украшена зелеными вѣтвями деревъ. На крышѣ толпится, точно на вечеринкѣ, молодежь. Завидя пароходъ, всѣ они тѣснятся у борта крыши.
Я снимаю шляпу и начинаю раскланиваться. Пусть знаютъ, что и среди пароходныхъ пассажировъ есть люди, имъ сочувствующіе... Они отвѣчаютъ... На носу и кормѣ паузка внизу стоятъ угрюмые часовые...
Нашъ пароходъ проѣзжаетъ мимо и мы уже далеко впереди... Но съ крыши паузка все еще доносится пѣніе о томъ, что нѣтъ на Руси такого угла, гдѣ-бы русскій мужикъ не стоналъ... Вечерѣетъ... Надъ крышей паузка взвивается дымокъ...
-- Обѣдъ себѣ государственные варятъ,-- объясняетъ капитанъ.-- Тамъ у нихъ на крышѣ ящикъ съ землей лежитъ, на немъ костеръ разводятъ и варятъ себѣ сами, какъ на маевкѣ... Теперь послѣ бунта въ Якутскѣ ихъ положеніе полегчало, а то -- не то, что на берегъ -- на крышу не выпускали... Задыхайся цѣлый мѣсяцъ въ этомъ ящикѣ безъ оконъ, точно въ гробу живой...
ГЛАВА VII
Нохтуйскъ.-- Таможня двухъ губерній.-- Мачь.-- Въ пути къ Охотскому морю.-- Первые якуты.-- Олекминскъ.-- Скопцы.-- "Столбы" Лены.-- Романическій Покровскій монастырь.-- Якутскъ,-- Сумасшедшій пивоваръ.-- Политическіе контрабандисты.-- Восемнадцать автобіографій политическихъ.-- Шлиссельбуржцы Панкратовъ и Шебалинъ.-- Неукротимый Фальцъ.
-- Вонъ тамъ, за этой полосой тайги, кладбище у дороги,-- говоритъ мнѣ капитанъ, указывая на берегъ,-- Лена сюда поворачиваетъ...