-- На лекціи химіи въ бундовской камерѣ,-- отвѣчали ему и провели въ камеру бундовцевъ...
И прокурору не показалось страннымъ, что въ тюрьмѣ идутъ лекціи, есть свои профессора... Вѣдь это было естественно для него, присмотрѣвшагося къ политическимъ...
Конечно, мои впечатлѣнія Якутска во многомъ черезъ-чуръ поверхностны... Вѣдь все время, все вниманіе поглощались защитой, изученіемъ дѣла... На все я смотрѣлъ уже съ точки зрѣнія выгодъ и нуждъ процесса, не глазѣя по сторонамъ, какъ лошадь въ шорахъ смотритъ только прямо, на свою дорогу...
Кромѣ того, о многомъ видѣнномъ и слышанномъ пока не пришла пора писать... Надо помолчать...
Но у меня сохранились весьма цѣнныя автобіографическія замѣтки нѣкоторыхъ политическихъ, переданныя въ Якутскѣ и выясняющія: какъ кто "сдѣлался политическимъ", какъ попалъ въ ссылку и отчасти что переживалъ тамъ... Вотъ онѣ...
1.
Родился я въ глухомъ уѣздномъ городкѣ въ 1867 г.
Отецъ и мать изъ бывшихъ крѣпостныхъ помѣщицы Z. Ко времени моего рожденія отецъ былъ рабочій-столяръ, считался мастеромъ своего дѣла, но страдалъ запоемъ. Былъ хорошо начитанъ въ Библіи; подвыпивши, любилъ вести богословскіе разговоры и споры и потѣшалъ скучающихъ купцовъ, за рюмку водки, сообщеніями изъ "Адскихъ газетъ" сатирически-обличительнаго характера. Когда мнѣ было полтора года, онъ пропился въ наемщики за 800 руб. и протрубилъ 9 лѣтъ въ Самаркандѣ за сына какого-то богатѣя-крестьянина. Мать нанялась въ кухарки при X. больницѣ, и я прожилъ съ ней на кухнѣ до окончанія курса въ приходскомъ и городскомъ училищахъ. Глядя на участь матери и остальной прислуги, чувствуя на себѣ гнетъ положенія этихъ "домашнихъ рабовъ", я съ ранняго дѣтства инстинктивно возненавидѣлъ барство и произволъ, чему въ значительной степени содѣйствовали и разсказы бабушки объ ужасахъ крѣпостного нрава и звѣрствахъ помѣщиковъ надъ ихъ крѣпостными "душами". И мнѣ страстно захотѣлось "выйти въ люди". Осмысленный интересъ въ знанію у меня развилъ классный учитель послѣднихъ двухъ классовъ городского училища, а сознаніе человѣческаго достоинства пробудили во мнѣ двое повстанцевъ 1863 г., поляковъ, отбывшихъ многолѣтнюю каторгу и сосланныхъ подъ надзоръ въ нашъ богоспасаемый X. Они много содѣйствовали и моему умственному развитію, первые отнеслись по-человѣчески къ шустрому и способному "кухаркину сыну". А ихъ разсказы о "повстаніи" были, кажется мнѣ, первыми толчками къ развитію "неблагонамѣреннаго" образа мыслей, въ пробужденію критическаго взгляда на окружающее. Своего отца я впервые увидѣлъ на 11-мъ году. За всю жизнь встрѣчалъ его лишь разъ пять. Онъ, попрежнему, страдалъ запоемъ и мать не хотѣла съ нимъ жить. Умеръ онъ пьянымъ, отморозивъ себѣ руки и ноги, въ больницѣ, когда я былъ уже фельдшеромъ. Кончивъ городское училище, я съ матерью переѣхалъ въ N., гдѣ она снова была вынуждена наняться въ прислуги, а я поступилъ въ земскую фельдшерскую школу, получалъ 10 р. стипендіи и жилъ по кухнямъ. Способности были у меня отличныя, и, окончивъ курсъ, я немедленно получилъ мѣсто фельдшера въ большомъ селѣ В. на самостоятельномъ пунктѣ. Мнѣ было тогда 17 1/2 лѣтъ. За 9 мѣсяцевъ жизни въ селѣ я перечиталъ буквально все, что можно было достать изъ жалкихъ остатковъ когда-то богатой помѣщичьей библіотеки и на рукахъ у мѣстныхъ "интеллигентовъ". Но положеніе фельдшера съ его вынужденнымъ полузнайствомъ, при сознаніи громадной нравственной отвѣтственности за участь массы больныхъ, на ряду съ неудержимымъ стремленіемъ учиться дальше, заставили меня огорчить мать, первый разъ въ жизни вздохнувшую было свободно безъ рабскаго ярма домашней прислуги. И мы снова перебрались съ ней въ N.; тамъ я еще полгода фельдшерствовалъ при земской больницѣ, но въ то же время готовился къ поступленію въ N--ское землемѣрное училище. Выдержавъ пріемный экзаменъ, я поступилъ туда, получивъ опять 10-ти рублевую стипендію, безъ которой не могъ бы существовать. Мать нанялась чинить старое бѣлье при больницѣ, я поселился съ ней и мы прожили такъ три года при самой ужасной обстановкѣ. И землемѣрное училище я кончилъ съ большимъ успѣхомъ. Три года моего пребыванія въ немъ были въ то же время самыми важными для выработки моего общественно-политическаго міровоззрѣнія. Они прошли въ усиленномъ самообразованіи и кружковыхъ занятіяхъ, обсужденіяхъ соціально-политическихъ и экономическихъ вопросовъ, злобъ дня тогдашней русской жизни и мысли. Я и нѣсколько моихъ товарищей были первыми "доморощенными марксистами" въ нашихъ палестинахъ, когда на журнальномъ и книжномъ рынкѣ было еще "тихо" съ Марксомъ. Окончивъ землемѣрное училище, я началъ стремиться получить высшее образованіе.
Единственно доступнымъ оказался мнѣ Сельскохозяйственный и Лѣсной Институтъ. Тамъ я проучился всего годъ и во время студенческихъ безпорядковъ 1890 г., когда были исключены 64 товарища, я былъ однимъ изъ ста человѣкъ, изъ солидарности съ ними подавшихъ прошенія объ увольненіи. Насъ всѣхъ исключили безъ права обратнаго поступленія, а Институтъ былъ закрытъ на три года. Дальше въ Россіи мнѣ ходу не было по стезѣ образованія и я рѣшилъ поѣхать за границу, имѣя на первое время нѣсколько денегъ, дружески предложенныхъ однимъ изъ товарищей-земляковъ. Но тутъ случилось "печальное недоразумѣніе" -- Департаментъ полиціи задержалъ мой отъѣздъ на цѣлыхъ 8 или 10 мѣсяцевъ, смѣшавъ меня съ однофамильцемъ N--комъ же, незадолго предъ тѣмъ эмигрировавшимъ за границу. За это время я усиленно занимался самообразованіемъ и велъ кружковыя занятія. Наконецъ, весною 1891 г. я пріѣхалъ въ Цюрихъ, за полгода усвоилъ нѣмецкій языкъ настолько, что могъ уже и слушать лекціи и понимать ораторовъ на собраніяхъ. Лѣтомъ бродилъ по горамъ Швейцаріи и въ Сѣверной Италіи.
Въ университетѣ слушалъ высшую математику и занимался практическими работами по физикѣ. Кромѣ того, слушалъ лекціи по общественнымъ наукамъ. Затѣмъ я слушалъ лекціи и работалъ практически въ электро-техническомъ институтѣ, но плохая матеріальная обстановка, семейныя работы (къ этому времени я женился и имѣлъ ребенка), а также переутомленіе -- значительно ухудшили мое и безъ того плохое здоровье. Къ хроническимъ невральгіи и полной болевой нечувствительности лѣвой половины тѣла прибавилась острая неврастенія въ тяжелой формѣ. Доктора строго запретили напряженный умственный трудъ. Пришлось бросить электротехнику. Къ этому времени умерла въ Россіи моя мать. Проживъ съ полгода въ Вѣнѣ, мы уѣхали на родину. Тамъ я пробылъ нѣсколько мѣсяцевъ -- это было въ 1895 г., объѣздилъ много городовъ, наслушался вдоволь разговоровъ и наспорился о тогдашнихъ злободневныхъ вопросахъ русской общественной мысли -- въ самый разгаръ полемики марксистовъ съ народниками. Потомъ я снова уѣхалъ въ Австрію, случайно избѣжавъ ареста въ Варшавѣ и на границѣ, а жена съ двумя дѣтьми поселилась въ М., гдѣ живетъ и теперь. До конца 1898 г. я прожилъ въ Вѣнѣ, живо интересуясь глубоко-поучительной борьбой австрійскаго рабочаго класса за всеобщее избирательное право, развитіемъ антисемитизма, національной борьбой чеховъ съ нѣмцами, аграрно-соціалистическимъ движеніемъ въ Галиціи и Венгріи. На эти темы я сталъ писать корреспонденціи и статейки въ русскихъ газетахъ и журналахъ. Помѣщалъ отдѣльныя корреспонденціи въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ", "Сынѣ Отечества" и "Сѣверномъ Курьерѣ", сотрудничалъ въ "Новомъ Словѣ", "Образованіи", "Научномъ Обозрѣніи", "Жизни" и "Началѣ". Занимался и переводами съ нѣмецкаго. Въ 1898 г. былъ временно въ Швейцаріи, весною объѣздилъ Балканскій полуостровъ до Константинополя, а затѣмъ снова поселился въ Швейцаріи, избравъ мѣстожительствомъ тихій, невыразимо скучный Бернъ, гдѣ началъ готовиться въ экзамену на доктора философіи, но скоро долженъ былъ уѣхать въ Женеву, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Россію съ иностраннымъ паспортомъ, чтобы не быть арестованнымъ на границѣ "по старой памяти". Непредвидѣнныя обстоятельства, наперекоръ желанію, заставили меня поѣхать въ Питеръ. Тамъ двое знакомыхъ литераторовъ,-- одинъ бывшій ссыльный, а другой -- теперь уже эмигрантъ,-- по роковому для моей дальнѣйшей судьбы невѣдѣнію, втюрили меня ночевать къ теперь извѣстному провокатору, который донесъ, куда слѣдуетъ, о моемъ пребываніи, и съ этого дня меня цѣлыхъ двѣ недѣли травила цѣлая свора питерскихъ, а потомъ зубатовскихъ ищеекъ. Я могъ бы сразу вернуться за границу, да не хотѣлось бросать начатаго, думалъ переждать. Но въ А. былъ арестованъ ночью на улицѣ зубатовскимъ шпіономъ и препровожденъ въ Б. На первомъ допросѣ Зубатовъ и Сазоновъ не знали "съ чего начать",-- кромѣ жалкихъ агентурныхъ свѣдѣній о моихъ знакомствахъ кое съ кѣмъ изъ "подозрительныхъ" лицъ, у нихъ ничего не было. Зато, какъ они сіяли на второмъ допросѣ, когда уже получили доносъ провокатора. "Теперь уже мы знаемъ, съ кѣмъ имѣемъ дѣло,-- повторяли они. Провокаторъ донесъ имъ, что я, будто бы, участвовалъ за границей на соціалъ-демократическихъ съѣздахъ, былъ редакторомъ газеты и т. п. Никакихъ формальныхъ уликъ и ничего, кромѣ доноса провокатора, у нихъ не было. Но Сазоновъ, съ цинизмомъ жандарма, утѣшалъ меня тѣмъ, что "не успѣете вы доѣхать до Сибири -- у насъ уже будутъ формальныя улики". А, въ ожиданіи уликъ, меня сослали "охраннымъ" порядкомъ на 5 лѣтъ въ Якутскую область за "политическую неблагонадежность". Такъ сказано и въ моемъ статейномъ спискѣ. "Не въ счетъ абонемента", меня уже послѣ приговора выдержали 5 мѣсяцевъ въ "одиночкѣ" иркутской тюрьмы, хотя я пріѣхалъ въ Иркутскъ за двѣ недѣли до отправки зимней партіи 1900 г. въ Якутскую область изъ Александровска. Доставили меня въ г. Вилюйскъ. Тамъ я прожилъ около двухъ лѣтъ. Скука и обиліе дичи сдѣлали изъ меня страстнаго охотника. Съ ранней весны до глубокой осени я бродилъ по тайгѣ, болотамъ и озерамъ съ двустволкой за плечами и собакой, что неудивительно послѣ восьмимѣсячной "зимней спячки" въ своей камерѣ. Въ февралѣ 1903 г. былъ приглашенъ участвовать въ Нельканъ-Аянской экспедиціи, какъ землемѣръ. Сверхъ того, занимался въ ней изученіемъ экономическаго быта майскихъ туземцевъ и антропометрическими измѣреніями ихъ. Черезъ полгода, съ окончаніемъ работъ экспедиціи, пріѣхалъ въ Якутскъ какъ разъ передъ самымъ разгаромъ "Кутайсовщины". Привыкши на цивилизованномъ Западѣ высоко цѣнить право личной неприкосновенности, уважать чужое и свое человѣческое достоинство, я не могъ терпѣть возведенныхъ Кутайсовымъ въ систему издѣвательства и поруганія человѣческаго достоинства моихъ товарищей-революціонеровъ, всѣхъ политическихъ ссыльныхъ... Поэтому я участвовалъ въ протестѣ "Романовцевъ", начавшихъ борьбу съ позорнымъ для ссылки режимомъ, созданнымъ циркулярами графа Кутайсова. Теперь за это "одна дорожка торная" привела насъ всѣхъ въ каторгѣ, лишь еще болѣе укрѣпивъ глубокое сознаніе правоты нашего общаго дѣла.-- "Свобода жертвъ искупительныхъ проситъ".