8.
И отецъ мой, и мать были сербы, переселившіеся въ Россію, мать изъ Королевства, а отецъ съ самаго юга Далматинскаго побережья, гдѣ сходится граница Австріи, Турціи и Черногоріи и гдѣ живетъ нашъ старый родъ, въ общемъ въ трехъ государствахъ до 150 душъ мужского пола. За свою жизнь отецъ перебывалъ и турецкимъ, и черногорскимъ, и австрійскимъ подданнымъ. Родился я въ Z. въ 1868 г. Отецъ въ то время служилъ начальникомъ станціи по желѣзнымъ дорогамъ, мѣста мѣнялъ довольно часто, такъ что мы нигдѣ долго не заживались. Мать умерла, когда мнѣ было года полтора; осталось насъ четверо дѣтей -- три сестры и я. Двухъ старшихъ взяла къ себѣ тетка и онѣ уѣхали въ X., а мы двое остались у бабушки и жили въ Z., наѣзжая иногда на пару мѣсяцевъ въ гости въ X. Мнѣ было около шести лѣтъ, когда тетя переселилась на Кавказъ, и съ тѣхъ поръ мы воспитывались у нея всѣ четверо. Она была женщина добрая, но доброту ея я научился цѣнить только позднѣе. Ласками она себя не проявляла, полагая, что дѣтей надо воспитывать въ строгости. Мы росли въ комфортѣ средне-буржуазной обстановки и жили мы -- дѣти -- дружной семьей. Въ столкновеніяхъ со старшими всегда стояли одинъ за другого. Особенно нѣжное чувство связывало меня съ младшей сестрой, такъ что, когда сестеръ повезли въ N. учиться, то, чтобы не разлучаться съ нею, меня сдали на нѣкоторое время въ семью къ начальницѣ пансіона, гдѣ я попалъ въ компанію съ ея сыновьями гимназистами и реалистами. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ я вернулся къ тетѣ на Кавказъ и годъ прожилъ одинокимъ ребенкомъ, чуждаясь другихъ дѣтей, такъ какъ не могъ принимать участія въ ихъ играхъ по причинѣ грыжи, которую получилъ вскорѣ послѣ смерти матери. Читать я выучился еще у бабушки (сначала на сербскомъ языкѣ). И вотъ въ это время я пристрастился къ чтенію, читалъ безъ разбора, между прочимъ проглотилъ довольно много лубочной литературы, которую добывалъ у служащихъ на желѣзной дорогѣ. "Милордъ Англійскій", "Битва русскихъ съ кабардинцами", "Гуавъ", "Францискъ Венеціанъ", "Бова Королевичъ" -- обо всѣхъ этихъ вещахъ у меня сохранились самыя хорошія воспоминанія.
Эти рыцарскіе романы достаточно подготовили мое воображеніе и наполнили дѣтскую душу жаждою подвиговъ, когда началось возстаніе въ Босніи и Герцеговинѣ и затѣмъ турецкая война. У насъ въ домѣ много говорили объ этомъ, братъ моей матери уѣхалъ въ Сербію добровольцемъ, дѣдушка организовалъ сборы пожертвованій. Съ ненасытною жадностью слушалъ я эти разговоры, я зналъ наперечетъ всѣхъ героевъ этой войны и до сихъ поръ помню иллюстраціи въ журналахъ, изображавшія турецкія звѣрства въ Болгаріи, и разсказы о подвигахъ герцеговинскихъ и черногорскихъ воеводъ. Тогда впервые возникло въ душѣ моей возмущеніе противъ угнетенія, горячее сочувствіе къ угнетеннымъ.
Эти впечатлѣнія дѣтства на нѣсколько лѣтъ опредѣлили направленіе моихъ мечтаній и думъ. Тѣмъ болѣе, что когда я поступилъ въ гимназію, то на первыхъ порахъ подчинился вліянію учителя русскаго языка, который сразу отмѣтилъ меня и принялъ во мнѣ большое участіе. Это былъ -- славянофилъ, гуманистъ съ добрымъ сердцемъ и расплывающимся въ неопредѣленную ширь міросозерцаніемъ, произносившій горячія проповѣди о конечномъ торжествѣ добра и знанія передъ второ- и третьеклассниками, старавшимися навести его на эти темы, чтобы не отвѣчать урока.-- "Да вы, юноша, соціалистъ",-- какъ-то апострофировалъ его, впрочемъ, въ добродушномъ тонѣ, нашъ старый директоръ, всѣхъ, и учениковъ, и учителей безразлично называвшій юношами. Въ это время, рядомъ съ Майнъ-Ридомъ, Куперомъ и Жюль-Верномъ, я читалъ Бодянскаго, Венелина, Гильфердинга, и голова моя въ первые годы гимназической жизни была занята историческимъ правомъ придунайскихъ и др. славянъ. Съ однимъ пріятелемъ-украйнофиломъ мы по часамъ простаивали передъ картой Европы, возбуждая насмѣшки товарищей и разсуждая объ уничтоженіи синекуры для Габсбурговъ и о созданіи федеративнаго славянскаго государства. Помню, я былъ во второмъ или третьемъ классѣ, когда по поводу возстанія въ Кривошіи (или гдѣ-то около -- тамъ Австрія вводила тогда воинскую повинность) я писалъ въ Австрію письма къ своимъ двоюроднымъ братьямъ, приглашая ихъ присоединиться въ повстанцамъ.
Вторымъ этапомъ и тоже раннимъ моего развитія было -- отношеніе къ религіи. Поэзія религіознаго чувства не была мнѣ доступна даже въ первые годы моего дѣтства. Одно изъ самыхъ раннихъ, чуть брезжущихъ воспоминаній моихъ рисуетъ мнѣ, какъ мой дѣдъ ставилъ меня и мою младшую сестру рядомъ съ собою на колѣни на долгую молитву. Вѣроятно, поэтому съ молодыхъ ногтей съ представленіемъ о религіи у меня связалось ощущеніе скуки и принужденія. Въ гимназіи это чувство только усилилось, потому что насъ гоняли каждую субботу ко всенощной и каждый праздникъ къ обѣднѣ. Во второмъ классѣ мнѣ попался въ руки Вольтеръ, и я сразу сталъ атеистомъ. Потомъ, когда въ шестомъ и седьмомъ классахъ мнѣ пришлось познакомиться съ религіозно-философской пропагандой Льва Толстого, несмотря на то потрясающее впечатлѣніе, которое произвела на меня, наприм., "Исповѣдь" (въ исканіяхъ смысла жизни я тогда помышлялъ о самоубійствѣ), я все-таки оказался воспріимчивымъ только къ критической части его ученія, въ товремя, какъ нѣкоторые товарищи сдѣлались Толстовцами, а иные и до сего дня такъ и остались...
Къ этому же времени и съ тѣмъ же ограниченіемъ прошло надо мною и вліяніе Писарева. Внѣшнимъ образомъ оно проявилось въ томъ, что меня исключили изъ гимназіи за экзаменаціонное сочиненіе, въ которомъ я, по Писареву, излагалъ, что мысль всегда должна находиться въ оппозиціи съ существующимъ строемъ.
Гораздо болѣе глубокое вліяніе оказалъ на меня Михайловскій и въ особенности Миртовъ. Я не помню книги, которая бы произвела на меня болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ "Историческія письма". Къ этому же времени относится и мое первое знакомство съ нелегальной революціонной литературой. Организованныхъ кружковъ у насъ въ гимназіи не было, но кой у кого изъ насъ были связи съ периферіей революціоннаго движенія и въ 7 и въ 8 классахъ мнѣ попадали въ руки отдѣльные номера "Народной Воли", "Чернаго Передѣла"... Помню, я даже переписывалъ программы этихъ организацій, но плохо въ нихъ тогда разбирался, такъ что не рѣшался ихъ распространять среди товарищей и позднѣе среди рабочихъ.
Въ 1888 г. я кончилъ гимназію и поступилъ на медицинскій факультетъ N-скаго университета. Тогда было время затишья студенческой жизни, послѣ разгрома 1887 г., и только создавались кружки саморазвитія. Я принялъ участіе въ нѣсколькихъ сразу. Въ одномъ мы читали " Основы народничества" Юзова. Изъ этого кружка потомъ вышло нѣсколько толстовцевъ, опростившихся и сѣвшихъ на землю. Въ другомъ мы занимались политической экономіей, читали Милля съ примѣчаніями Чернышевскаго, Иванюкова, Маркса. Руководилъ занятіями этого кружка X. X., бывшій тогда на четвертомъ курсѣ, потомъ ушедшій на каторгу по дѣлу Софіи Гинзбургъ. Затѣмъ я толкался еще въ нѣсколькихъ кружкахъ, которые, впрочемъ, быстро распались; былъ въ то время въ N. еще одинъ кружокъ революціонеровъ-интеллигентовъ, поддерживавшихъ сношенія съ рабочими. Я не вошелъ въ этотъ кружокъ, но зналъ и встрѣчался съ нѣкоторыми членами его. Съ рабочими я вступилъ въ сношенія помимо вѣдома этого кружка. Дѣло произошло такимъ образомъ: весною 1889 г., послѣ ареста X. X., мнѣ пришлось ликвидировать кой-какія его дѣла. При этомъ мнѣ пришлось познакомиться съ однимъ изъ членовъ центральнаго кружка рабочихъ, который и пригласилъ меня для кружковыхъ занятій съ ними. Кромѣ центральнаго кружка, состоявшаго человѣкъ изъ 10, было еще въ периферіи около 40 человѣкъ, затронутыхъ движеніемъ. Центральный кружокъ тоже былъ арестованъ.
Это былъ народъ довольно образованный, кое-кто изъ нихъ могъ выдержать по политической экономіи дискуссію со студентомъ-юристомъ. Большинство изъ желѣзнодорожныхъ мастерскихъ. Нѣкоторые изъ нихъ считали чуть не 10-лѣтнюю революціонную давность и не одно поколѣніе интеллигенціи занималось съ ними. Вскормленные ученіями интеллигентовъ-народовольцевъ, они силою вещей, опережая теорію, ощупью наталкивались на путь отклоненія отъ народовольчества и начали приблизительно такую же работу, какую потомъ вели первыя соціалъ-демократическія организаціи. Этотъ кружокъ далъ въ N. почву и для перваго теоретическаго размежеванія съ народовольчествомъ и народничествомъ. Въ этомъ смыслѣ массу работы совершилъ товарищъ М., одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ революціонеровъ, съ которымъ мнѣ только приходилось встрѣчаться, еще изъ V-го класса реальнаго училища ушедшій въ рабочую среду и въ революціонное движеніе...
Меня освободили, затѣмъ снова арестовали и сослали... Но объ этой полосѣ жизни мнѣ неудобно разсказывать..