Теперь я ѣду на простой "почтовой" лодкѣ. Эти лодки не похожи на наши европейскія. Онѣ -- длиною шаговъ двадцать, почти плоски и сколочены изъ цѣльныхъ толстыхъ, некрашенныхъ и несмоленныхъ досокъ отъ вѣковыхъ сосенъ, какими богата только Сибирь. Надъ водой борта поднимаются въ ширину одной доски. Но лодки -- очень устойчивы. Кочата замѣняетъ колышекъ, на веслахъ дужки изъ хвороста. На полу лодки небрежно брошены подмостки -- такія-же длинныя неструганныя доски. На подмосткахъ лежитъ "кошма" -- большой кусокъ грубаго войлока. И ничего больше. Можно либо лежать, либо сидѣть на собственномъ чемоданѣ. Скамьи лишь для гребцовъ.
Такъ какъ я тороплюсь, теперь у меня четыре гребца: два на носу лодки и два у кормы, почти вплоть у рулеваго. У длинной деревины, замѣняющей, какъ на Днѣпровскихъ плотахъ, руль, стоитъ ямщикъ. Гребцы одѣты въ красныя ситцевыя рубахи, шаровары и особые сапоги изъ приставныхъ голенищъ со штрипками и кожаныхъ лаптей. Мы снимаемъ верхъ лодки -- полукруглую будку. Лодка теперь идетъ быстро. Прежде, чѣмъ тронуться въ путь, я говорю гребцамъ, что дамъ 2 рубля на водку, если станокъ (большею частью около 20 верстъ) мы пройдемъ за 2 часа. И лодка летитъ по 10 верстъ въ часъ.
Ямщики поснимали шапки отъ жары и смѣются, что меня въ деревнѣ примутъ за священника. Они всегда снимаютъ шапки, если везутъ священника.
Когда на встрѣчу дуетъ сильный вѣтеръ, я беру трехъ гребцовъ и пару лошадей съ ямщиками на нихъ. И лодку тянутъ бичевой.
Оба берега Лены, высокіе и крутые, покрыты темно-зеленой тайгой, ползущей на самыя неприступныя скалы и покрывающей верхушки ихъ шапками изъ темно-зеленаго каракуля... Но иногда на берегахъ, когда сопки уходятъ вдаль, раскрываются прекрасные сѣнокосы... По прежнему попадаются красныя горы съ красными прослойками, лежащими, какъ графитъ. Иногда на горахъ тайга становится фіолетовой -- это выжженные лѣса. И нигдѣ нѣтъ горизонта. Каждый моментъ рѣка кажется озеромъ, кончающимся тутъ же около горъ... Безлюдье поразительное... Построекъ въ пути никакихъ. На берегу попадаются только вороны и черныя цапли. Деревушки жалкія, сѣрыя, безъ деревьевъ, разнообразятся лишь новыми постройками изъ свѣжаго лѣса.
Но на станкахъ-деревушкахъ (другихъ нѣтъ) во всякое время дня и ночи ждутъ и староста, и писарь, и дежурные ямщики-гребцы. И бѣгать въ поискахъ ихъ не приходится... Гребцу полагается плата такая же, какъ лошади: по 4 коп. верста.
Ночью на Ленѣ отчаянно холодно, находитъ густой туманъ. Я не запасся мѣховой одеждой. И, несмотря на середину іюля, дрожу отъ холода въ осеннемъ пальто и одѣялѣ... И становится жутко... Угрюмая тайга дѣлается совершенно черной, горы тяжело нависаютъ надъ рѣкой... Куда ни глянь -- непролазное, глухое безлюдье... Впередъ на пятнадцать верстъ -- ни души, а по сторонамъ на тысячи верстъ брошенная всѣми, кромѣ звѣрья, тайга...
Первой же ночью спрашиваю о чемъ-то ямщика, и онъ вдругъ отвѣчаетъ на прекрасномъ украинскомъ языкѣ.
-- Какъ вы сюда попали?-- изумляюсь я.
-- За убійство. Отбылъ каторгу на Сахалинѣ, бѣжалъ съ поселенія,-- спокойно отвѣчаетъ онъ...