Вотъ везли этой весною партію политическихъ. Офицеръ велъ ее. Конвойныхъ куча. Смотрятъ въ оба. Близко къ станку не пристаютъ, а если останавливаются, то все у открытыхъ береговъ, чтобъ дерева не было, да чтобъ некуда было скрыться. Вотъ задумалъ одинъ политическій бѣжать, а товарищъ студентъ ему и говоритъ: я тебѣ помогу. Сговорились. И сталъ онъ, знаете, при конвойныхъ остальнымъ товарищамъ хвастаться силой своею необыкновенно!. "Я", говорятъ, "свободно могу вырвать любое дерево съ корнями, только бы руки охватили. Нужно, конечно, умѣніе". Кто изъ товарищей ничего не знаютъ, по чистой совѣсти смѣются надъ нннъ. А онъ упрямо стоитъ на своемъ -- "вырву дерево, любое вырву" -- и баста. Многіе идутъ въ пари. Всѣ заинтересованы. Солдаты тоже. Диво-то какое! Ужъ и солдатамъ не терпится пристать къ такому мѣсту, гдѣ-бы хоть одинокія деревья были. Можетъ, замѣтили тамъ, повыше, бабы у меня наняты -- сѣно косятъ. Около этого мѣста и случилось. Такъ нѣсколько деревьевъ небольшихъ есть. Солдаты сами наладились сюда пристать. Вотъ вышла партія на берегъ, стала около деревца, солдаты цѣпью окружили политическихъ. Заговорщики и говорятъ студенту: "ну-ка, покажи намъ свою молодецкую удаль! Вырви-ка съ корнями это деревцо, которое поменьше". Подошелъ студентъ къ дереву, взялся за него, покряхтѣлъ, покряхтѣлъ, ничего не выходитъ.-- Надо,-- говоритъ,-- на руки поплевать! Поплевалъ, этакъ, съ разстановкой, и взялся снова за дерево.-- Ничего. Всѣ громко хохочутъ, потѣшаются! Солдаты потѣснѣе подошли, никуда не глядятъ по сторонамъ, на носки даже поднялись, чтобъ виднѣе было. А студентъ уже пиджакъ снимаетъ,-- говоритъ, что подъ мышками жметъ, мѣшаетъ. Снова поплевалъ на руки и за дерево взялся... Смѣхъ отчаянный стоитъ! Въ это самое время тотъ политическій, что бѣжать собрался,-- присѣлъ около самаго конвойнаго и на землю легъ. Между конвойными-то разстоянія всего не больше аршина -- двухъ, да только не смотрятъ они на землю, глаза въ дерево вперили! А студентъ уже жилетъ снимаетъ, говоритъ,-- очень тѣсенъ ему, оттого и дерева вырвать не можетъ!-- Веселье общее всѣхъ захватило. Каждый остроту свою спѣшитъ выпалить. А тѣмъ временемъ политическій за цѣпь между самыхъ ногъ солдатскихъ проползъ, добрался до кустика, шагахъ въ десяти отъ нихъ и залегъ. Лежитъ себѣ, кругомъ вѣточки, траву щиплетъ, покрываетъ себя, чтобъ не такъ замѣтно его было. Мѣсто голое, деревьевъ мало, скрыться или уйти некуда, ну и съ паузка увидѣть могутъ. Тутъ рожокъ съ паузка раздался -- пора ѣхать! Всѣ на паузокъ повалили, а что нѣтъ его и не замѣтили. А студентъ дерева такъ и не вырвалъ!
Вотъ, двинулся паузокъ, солдаты на повѣрку пошли. А товарищи его -- не промахъ! На нарахъ, гдѣ его койка, положили разную одежду, чучело человѣческое сдѣлали, одѣяломъ съ головой накрыли. По бокамъ легли товарищи. Входятъ солдаты. Старшой выкликаетъ. Вотъ тотъ, что рядомъ съ чучеломъ -- шкурой, сказать, за мѣсто живого,-- поднимается на окликъ и чучело будить начинаетъ. Сосѣдъ же другой изъ-подъ одѣяла стонетъ -- "не могу", говоритъ, "встать, голова болитъ!"... Какъ дошла очередь до этого сосѣда, онъ всталъ, откликнулся. Такъ солдаты и ушли, ничего не замѣтили. А на завтра снова то же устроили. Только, вмѣсто бѣжавшаго, живой легъ, а на его койку чучело положили. Какъ вошли солдаты, стали перекличку дѣлать -- живое-то чучело подъ одѣяломъ и заворочалось, руками задвигало. Солдаты и успокоились. Ушли. Такъ двадцать дней тянулось. Всѣ повѣрки благополучно сходили. Да какъ-то зазѣвались. Старшой чучело самъ за плечо взялъ!
-- Чуть не упалъ на мѣстѣ отъ испугу! Видитъ побѣгъ!-- Тутъ политическіе его обступили и говорятъ: нашъ бѣжалъ уже двѣ недѣли назадъ. Теперь не поймать все равно, а если сразу скажете, быть вамъ конвойнымъ въ большомъ отвѣтѣ, давайте покроемъ, устроимъ такъ, будто утонулъ. Ничего старшому не оставалось дѣлать,-- пришлось согласиться!-- Самъ мнѣ бѣдняга все это разсказывалъ, ему политическіе въ чистую дѣло открыли... Тоже въ заговорщики попалъ!...-- Набрали они на берегу побольше гальки, завязали съ концовъ штаны, наклали каменьевъ. Одинъ ночью вынесъ эти штаны да шапку бѣжавшаго на верхъ (старшой его незамѣтно пропустилъ), бросилъ съ размаху все въ воду, закричалъ отчаянно -- "тону, тону"! и скорѣе внизъ спустился; Поднялась тревога, бросились всѣ на верхнюю палубу, прибѣжалъ офицеръ. Кричатъ: "утонулъ, утонулъ, товарищъ утонулъ!" Спустили лодку. А тутъ съ плотовъ тоже подъѣхали, вытащили изъ воды его фуражку и подаютъ.-- Видали, говорятъ, какъ человѣкъ въ воду бросился. Офицеръ приказалъ обыскъ сдѣлать, не спрятался ли кто-нибудь -- можетъ, такъ только продѣлали для виду. Но тутъ старшой поддержалъ:-- "самъ видалъ, какъ въ воду бросался!" Сдѣлали перекличку. Видятъ нѣтъ того, бѣжавшаго. Въ женскомъ отдѣленіи, да и на мужскомъ многіе ничего не знали. Услыхали, что товарищъ утонулъ, плачъ подняли, настоящій плачъ!-- Конвойный офицеръ видитъ плачутъ и успокоился, повѣрилъ!... Ну, а политическій-то этотъ благополучно себѣ и бѣжалъ. Нигдѣ у насъ не было слышно, чтобы поймали... Никто "утопленника" не искалъ... Да что этотъ побѣгъ!... Заѣзжайте-ка въ Усть-Кутѣ на каторгу. Все равно прійдется ждать пароходъ, будетъ время на извозчикѣ съѣздить. Интересно посмотрѣть. Вотъ гдѣ побѣговъ-то наслышитесь!...
ГЛАВА III
Политическіе въ тюрьмѣ.-- Побѣги.-- "Американскій" бракъ политическихъ.-- Еще побѣгъ.-- Конвойный офицеръ.-- Политическіе на паузкѣ.-- Побѣгъ Ф.-- Преданія береговъ Лены.-- Приленскій попъ.-- Нечаевскій солдатикъ.-- Усть-Кутъ.-- Около каторги.
Какъ-то въ одномъ глухомъ городѣ Восточной Сибири, когда мы оба, товарищъ и я, были всецѣло поглощены защитой по политическому дѣлу, къ намъ на квартиру пришелъ незнакомый ссыльный и сообщилъ, что, по точнымъ свѣдѣніямъ, полиція собирается ночью сдѣлать обыскъ у всѣхъ политическихъ, забравшихся въ городъ или живущихъ въ его окрестностяхъ; онъ спрашивалъ, разрѣшаемъ-ли мы ссыльнымъ принести къ намъ на сохраненіе ихъ вещи, книги.
Мы согласились. И, вотъ, ссыльные начали "приносить". Ничего подобнаго ни товарищъ, ни я не ожидали. Я не говорю о кучахъ запрещенныхъ книгъ и періодическихъ изданій! Они принесли къ намъ кучу фальшивыхъ паспортовъ! Одинъ паспортъ былъ еще мокрый, издавалъ сильный химическій запахъ и лежалъ между двумя листами промокательной бумаги. Когда все это было разложено на стульяхъ и столахъ, а политическіе ушли, чтобы не мѣшать намъ заниматься работой, товарищъ отправился въ себѣ въ кабинетъ. Какъ нѣкоторые вдумчивые люди, онъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и большимъ юмористомъ, отчаянно любилъ всякій комизмъ... Я былъ увѣренъ, что онъ уже готовится къ рѣчи... И, вдругъ, услышалъ отчаянный хохотъ товарища. Онъ звалъ меня. Горя любопытствомъ, я побѣжалъ къ нему и засталъ его съ новымъ уголовнымъ уложеніемъ въ рукахъ!
-- Полюбуйтесь-ка,-- сказалъ онъ, смѣясь,-- что насъ ожидаетъ, если все это найдутъ на нашихъ столахъ и припишутъ намъ! Вѣдь каторгою пахнетъ! Вотъ уже подлинно пріѣхали защищать, нечего сказать!..
Въ другой разъ мы какъ-то поздно засидѣлись въ тюрьмѣ у нашихъ подсудимыхъ. По городу ходить вечеромъ безъ оружія было чрезвычайно опасно. Много поселенцевъ. Грабежи казались настолько естественными, что никого не удивляли. На этотъ разъ мы расчитывали пробыть въ тюрьмѣ не долго и вернуться домой засвѣтло; револьверовъ и палокъ съ собой не взяли и потому, когда увидали, что уже позже 12-ти часовъ ночи, спросили подсудимыхъ, нельзя ли раздобыть гдѣ нибудь хотя палки.
-- Зачѣмъ вамъ палки?-- сказалъ кто-то изъ нихъ.-- Мы дадимъ вамъ хорошіе заряженные револьверы!