Лицо же у него было удивительно хорошее, изумительной духовной красоты, лицо -- святого... Для видѣвшихъ его такъ и осталось загадкою, что же произошло съ Кочурой, тѣмъ Кочурой, который, выслушавъ смертный приговоръ, категорически отказался подать прошеніе о помилованіи...
Я замѣтилъ, что это впечатлѣніе защитниковъ непріятно моимъ собесѣдникамъ. Они не могли допустить мысли, что у предающаго могло быть при этомъ "хорошее" лицо...
И точно тучка набѣжала на нашъ оживленный разговоръ... Мы примолкли... Нужно было разсѣять это настроеніе...
Къ счастію, а вспомнилъ одну анекдотическую подробность -- черточку процесса Гершуни. Защищая офицера Григорьева,-- отчаянно предававшаго всѣхъ и безпощадно воздвигавшаго своими оговорками эшафотъ для Гершуни,-- Бобрищевъ-Пушкинъ, желая выставить Григорьева необыкновенно добрымъ человѣкомъ, сталъ допрашивать его жену, о томъ, какъ однажды, увидѣвъ поздней осенью въ замерзающей полыньѣ Невы дикаго гуся, Григорьевъ хотѣлъ спасти его; защитникъ "устанавливалъ", что Григорьевъ едва не бросился на тонкій ледъ, и только жена отговорила этого великодушнаго рыцаря свершить столь исключительно геройскій подвигъ... Бобрищевъ-Пушкинъ выбивался изъ силъ, чтобъ картина великодушія была полнѣе и ярче, а несчастный страдалецъ-гусь такъ и плавалъ передъ глазами слушателей... Всѣ терпѣли... Въ это время уважаемый А. Н. Турчаниновъ, тоже защищавшій по этому дѣлу, наклонился къ сосѣдямъ-товарищамъ и, очевидно, воспринявъ достодолжное впечатлѣніе, произнесъ настолько громко, что многіе услышали:
-- "Мнѣ кажется это -- не гусь, а -- утка!.." Торжественная картина получила должную оцѣнку!..
Ссыльные весело расхохотались, и нашъ разговоръ живо перешелъ на разныя другія темы...
Изъ ихъ жизни я могъ уловить только отдѣльные штрихи..
Во всемъ станкѣ, кромѣ политическихъ и писаря, не было никого грамотнаго, не то, что хотя бы такъ-называемой интеллигенціи; никто, кромѣ нихъ, не выписывалъ газетъ, обо всѣхъ новостяхъ узнавали отъ рѣдкихъ проѣзжающихъ, такъ какъ почтовые пароходы у ихъ станка не останавливались... Была ли тягостна жизнь?... Но зачѣмъ говорить о томъ, что и безъ словъ очевидно...
Уже свѣтало, когда я вышелъ изъ ихъ "флигелька". Я отказался отъ провожатаго. Лена была окутана густымъ туманомъ, но пароходъ легко было найти, такъ какъ на берегу тумана не было. Стояла мертвая тишина... Хотѣлось думать, а не спать... Прошелъ черезъ пустырь покатаго двора и спустился къ воротамъ... Едва только я переступилъ ихъ порогъ, какъ попалъ въ чьи-то желѣзныя объятія!
-- Стой!-- грозно раздался повелительный голосъ.