Около воротъ квартиры политическихъ между мною и спутникомъ въ присутствіи насторожившагося, точно барбосъ, урядника произошелъ условленный разговоръ, затѣмъ мы продѣлали галантерейность обхожденія, уступая другъ другу честь войти первому въ ворота, не менѣе продолжительно, чѣмъ сами Чичиковъ и Собакевичъ... И, наконецъ, я очутился во дворѣ...
Они всѣ собрались въ своемъ "флигелькѣ" -- жалкой прокопченной лачугѣ, менѣе всего напоминающей комнату или даже нашу дачную кухню... На стѣнахъ не было фотографій, гравюръ, обычно украшающихъ стѣны учащейся молодежи... Ихъ всѣхъ арестовали совершенно неожиданно. Такъ же неожиданно, прямо изъ тюрьмы, сослали сюда. И они не успѣли захватить не только гравюръ, но даже карточекъ самыхъ близкихъ людей!
За то на стѣнахъ у нихъ висѣли три большія желѣзныя, четыреугольныя сковороды.
-- Однако, господа, у васъ здѣсь удивительно уютно.-- Какія чудныя гравюры на стѣнахъ,-- сказалъ я, указывая на сковороды,-- все темные, мрачные острова смерти Беклина!...
-- А что вы думаете,-- отвѣтилъ кто-то изъ нихъ,-- вамъ кажется, что это,-- такъ,-- пустяки, а между тѣмъ это -- дѣйствительно артистическое произведеніе одного пароходнаго машиниста, облагодѣтельствовавшаго нашу священную обитель такими удобными сковородами! Купите-ка ихъ здѣсь!...
Мы усѣлись вокругъ стола, и завязалась длинная, безконечная бесѣда...
Мнѣ такъ хотѣлось знать, какъ живутъ они, какъ проходитъ ихъ день, съ кѣмъ встрѣчаются, кого видятъ...
Но они не имѣли ни малѣйшаго желанія разсказывать о себѣ и рвались вывѣдать побольше отъ меня.
За нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ слушалось извѣстное дѣло Гершуни и другихъ. Ихъ интересовали подробности этого дѣла, мучилъ вопросъ, чѣмъ объяснить предательство Кочуры, приведеннаго на судъ изъ Шлиссельбургской крѣпости. Я разсказывалъ все, что зналъ, а зналъ очень подробно, такъ какъ, хотя самъ и не защищалъ въ этомъ процессѣ, но защищалъ братъ Михаилъ (тоже прис. повѣр.) и близкіе товарищи, которые каждый день, по мѣрѣ слушанія дѣла, подробно дѣлились впечатлѣніями...
-- Не смотря на ужасъ того, что дѣлалъ Кочура, на всѣхъ защищавшихъ онъ произвелъ впечатлѣніе необыкновенно чистаго человѣка, но совершенно сумасшедшаго или заблудившагося лунатика, не сознающаго, по какому пути онъ идетъ.