-- Ахъ ты, проклятая, чтобъ те въ глаза язвило, журрдра,-- ругаетъ онъ пристяжную, укоризненно глядя ей въ морду...
-- Чего ты, дядя, ругаешься?-- спрашиваю я...
-- А такъ, что эта лошадь только и годится братскимъ (бурятамъ) на мясо,-- отвѣчаетъ онъ.-- Видишь: баринъ торопится, все ямщика гонитъ, а она хвостомъ себѣ ворочаетъ!.. А чего ты, баринъ, такъ торопишься?..
Я объясняю, что ѣду на защиту по политическому дѣлу, что никто до сихъ поръ не можетъ дать мнѣ толкомъ свѣдѣній, когда изъ Жигаловой отходитъ пароходъ, къ которому часу и въ какой день я долженъ поспѣть туда, чтобъ не запоздать въ Якутскъ. Поэтому я не могу расчитать времени и боюсь потерять, хотя минуту... Всѣ, кого ни спрашивать, если и ѣздили въ Якутскъ, то не по своей волѣ и везли ихъ не на пароходѣ, а на баржѣ-паузкѣ...
-- А вѣдь, вѣрно,-- замѣчаетъ ямщикъ,-- сколько вожу, въ Якутскѣ самъ побывалъ, матросомъ ѣздилъ, а не знаю... И никто не знаетъ... Только ты, баринъ, не торопись: отъ Жигаловой до Усть-Кута такой пароходъ ходитъ, что на лодкѣ скорѣй доберешься... Что, зря, такъ гнать... Помню, разъ тоже барышню вегъ... Все меня гнала. Хуже исправника... "Въ Верхоянскъ, говорить, ѣду, ночи не сплю, тороплюсь къ своему милому, я ему, значитъ, невѣста... Государственный онъ, студентъ... Услали его туда на 10 лѣтъ"... Потомъ назадъ она возвращалась... Я ее сразу узналъ, вольнымъ дружкомъ у станка стоялъ... Узнать ее трудно было. Какъ живой мертвецъ ходитъ.-- Что, спрашиваю, барышня, и назадъ такъ торопишься? Доѣхать не успѣла, какъ домой, соскучила!-- смѣюсь даже. Тутъ она и расплакалась...-- Пріѣхала я, наконецъ, въ Якутскъ, а товарищи моего Вани мнѣ и говорятъ, что уже два мѣсяца, какъ умеръ... Письмо оттуда три мѣсяца идетъ, телеграфа нѣтъ... Какъ умеръ, такъ сейчасъ же написали. Она къ нему ѣдетъ, а къ ней письмо идетъ... Вотъ и торопилась...
Ямщикъ замолкаетъ, тихо сплевываетъ, садится на козлы и начинаетъ бѣшенно гнать лошадей...
Такъ гонятъ всю дорогу только "дружки", или подъѣзжая къ станку дежурные ямщики. Но "дружки" -- это излишняя роскошь, ихъ приходится брать втридорога, когда на станкахъ нѣтъ дежурныхъ ямщиковъ.
Дорога вездѣ грунтовая, шоссе нигдѣ нѣтъ, кое-гдѣ у станковъ попадаются кузницы, мелькнула, даже, одинъ разъ крошечная малороссійская хатка съ цвѣтами въ окнахъ, кое-гдѣ на околицахъ деревень -- установлены заставы, охраняемыя нищими-калѣками... Заставы -- ворота устроены для защиты посѣвовъ отъ потравъ. На бѣглый взглядъ засѣянныя поля мало чѣмъ отличаются отъ малороссійскихъ близъ Миргорода или Сорочинецъ...
Но вотъ и паромъ около селенія Качугскаго. Мы переѣзжаемъ рѣку Лену -- пока небольшую рѣченку, которая затѣмъ превращается около Якутска въ могучую, быструю рѣку, шириною 10 верстъ, а за Якутскомъ, расплывающуюся въ самое жаркое время на 30 верстъ ширины... Точно море...
Путь тянется теперь по берегу рѣки Лены... Иногда сѣрая лента дороги забирается въ прибрежныя крутыя и высокія горы, изумительной красоты, потомъ падаетъ внизъ и снова вьется по берегу рѣки... Около станка Петровскаго находится знаменитый Шамановъ логъ -- тотъ самый "чертовъ логъ", который такъ художественно описанъ В. Г. Короленко въ его захватывающемъ разсказѣ "Убивецъ"... Только скала -- страшный палецъ, грозно торчавшій надъ дорогой, лѣтъ шесть назадъ развалился и, грохнувъ поперекъ дороги въ рѣку, запрудилъ на половину ея быструю течею... И сейчасъ этотъ "палецъ" лежитъ поперекъ дороги высокимъ бугромъ, точно курганъ страшныхъ воспоминаній этого закутка...