Всѣ -- ссыльные этого "городишки" пріютились въ одномъ большомъ донѣ съ мезониномъ, выстроенномъ еще декабристами. Такихъ "двухъэтажныхъ" домовъ хотя-бы въ Киренскѣ -- много.

Z. занялъ мезонинъ. Товарищи поселились въ нижнемъ этажѣ.

Сначала исправникъ требовалъ, чтобъ они каждое утро являлись въ полицейское управленіе "показаться". Они всѣ наотрѣзъ отказались исполнять это "приглашеніе". И каждое утро къ нимъ началъ приходить "политическій надзиратель". Первое время Z. спускался внизъ, росписаться на листѣ бумаги, а затѣмъ сталъ кричать сверху -- "дайте мнѣ сюда листъ, я вчера весь вечеръ работалъ, не хочу сходить". Ему стали подавать. Надзиратель, или товарищи выкликали его "сверху", онъ показывался въ люкъ лѣстницы, соединяющей мезонинъ съ передней нижняго этажа, никогда не спускался и только просилъ дать бумагу. Товарищъ поднимался и передавалъ. За то, росписавшись или вовсе не показавшись надзирателю, Z. спустя нѣкоторое время выходилъ на улицу погулять. Каждый вечеръ исправно онъ зажигалъ у себя на мезонинѣ огонь и ходилъ взадъ и вперёдъ, громко стуча каблуками. И надзиратель, вѣчно торчащій у ихъ дома, наблюдалъ его тѣнь на потолкѣ. Въ это время всѣ остальные товарищи иногда уходили пройтись по городу. Скоро вся полиція "городишки" знала, что о томъ, дома-ли Z., занимается или бродитъ взадъ и впередъ, можно доподлинно узнать по его тѣни. Одинъ изъ товарищей научился подписываться почеркомъ Z. и началъ иногда замѣнять его, крича сверху -- "дайте сюда листъ".

Когда все было приготовлено, Z. благополучно исчезъ, а вмѣсто него принялся росписываться и томительно шагать по вечерамъ товарищъ. Бѣдняга шагалъ 20 вечеровъ, пока Z. благополучно выбрался на широкую дорогу... Паспортъ у него былъ заранѣе приготовленъ.

-- Если кто хочетъ бѣжать,-- говорила мнѣ одна бывалая политическая ссыльная, бывшая каторжанка, нѣсколько разъ совершавшая побѣги,-- тотъ обязательно долженъ помнить одно важное правило: хочешь бѣжать, никогда не бѣги, а всегда иди медленнымъ шагомъ и тогда убѣжишь!..

Рѣка Лена полна преданій и воспоминаній о побѣгахъ. Это -- одна изъ любимыхъ темъ ссыльныхъ. За то въ свою очередь встрѣчные конвойные офицеры очень не прочь поразсказать, какъ они были "на волоскѣ" отъ жестокаго отвѣта за побѣгъ конвоируемыхъ и какъ имъ удалось во время "накрыть", изловить, или какъ политическіе оказались настолько "корректными", что не бѣжали, хотя къ тому была полная возможность.

На одномъ изъ станковъ, пока припрягали лошадей, тащить лодку бичевой,-- я разговорился съ возвращающимся конвойнымъ офицеромъ. Онъ немедленно же перешелъ на эту тему.

-- Знаете,-- говорилъ онъ,-- разъ пришлось мнѣ плыть черезъ Байкальское озеро съ тремя политическими. На Байкалѣ бываютъ страшныя качки.. Коньякъ -- единственное средство противъ отвратительной морской болѣзни. Какъ на зло поднялась буря. Мы и взялись за коньякъ! Государственныхъ было трое, а насъ пятеро: я -- офицеръ и четыре конвойныхъ. Ну, мы, конечно, начали угощать и политическихъ, для равноправія сторонъ, чтобы какъ-нибудь не убѣжали. Но, чортъ возьми, на нихъ коньякъ не дѣйствовалъ, а насъ это средство довело до сумбура! Когда, наконецъ, нашъ пароходъ перебрался на ту сторону, мы -- конвоиры -- ни съ мѣста! Ноги, какъ деревянныя колодки, ничего не подѣлаешь! Такъ мы и остались на пароходѣ. А они,-- хоть бы что: веселые ушли въ деревню. Утромъ вскинулись мы и ахнули! Меня лихорадка трусила! Вижу -- погибъ. Бросились въ деревню. И представьте себѣ, къ взаимной радости разыскали другъ друга! Имъ уже надоѣло бродить по деревнѣ, а о побѣгѣ они и не подумали! До сихъ поръ, какъ вспомню,-- изу-ми-тельно!..

-- Пожалуй и коньякъ послѣ этого перестали употреблять?-- спросилъ я, хотя синева обширнаго носа капитана предсказывала иной отвѣтъ.

-- Ну, зачѣмъ бросать?-- отвѣтилъ онъ недоумѣвающе,-- какъ же черезъ Байкалъ ѣздить и не пить?! Вѣдь онъ -- подлецъ, иногда такъ разбуянится, что пристать къ берегу невозможно: дня два -- три въ полуверстѣ болтаешься, ждешь, пока успокоится! Что же тутъ дѣлать, какъ не пить!