-- Ну, разскажите, какъ было дѣло?
-- Ничего я не знаю. На заводъ пошла узнать,-- меня сторожъ прогналъ. Да... А землякъ къ вамъ послалъ...
-- На чьемъ же заводѣ убило?
-- Не знаю, родимый, я -- баба... знамо -- баба...
-- Вы что, вѣрно, изъ деревни?
-- Изъ деревни. Вотъ у меня бумага есть -- землякъ далъ. Говоритъ, покажи,-- она вынула засаленный номеръ "N--скаго Листка", гдѣ, въ числѣ полицейскихъ происшествій, мелкимъ шрифтомъ было напечатано, что такого-то числа, на такомъ-то заводѣ разорвало чугунную крышку котла, послѣдствіемъ чего была смерть рабочаго Елисея Купріянова.
Этого было достаточно, и я рѣшилъ дѣйствовать...
Черезъ три дня Купріянова снова сидѣла у меня, и я объяснялъ ей, что противъ хозяина завода, богатаго милліонера Зорина возбуждено уголовное преслѣдованіе за неправильное устройство котла, что она должна заявить свой искъ о пожизненномъ пособіи по 10 рублей въ мѣсяцъ до начала засѣданія и что всего выгоднѣе отстаивать гражданскій искъ во время уголовнаго процесса. Купріянова слушала молча, но вдругъ засопѣла, задышала тяжело, встала со стула, опустилась на колѣни и прежде, чѣмъ я успѣлъ опомниться, растянулась по полу на четверенкн.-- "Батюшка мой! Куда жъ я теперь пойду?" -- застонала она. Я поднялъ ее и еще съ большимъ трудомъ добился въ чемъ дѣло: ей скоро предстоятъ роды, деньги нужны, хочется уѣхать поскорѣе въ деревню.-- "Выхлопочи рублей пятьдесятъ, половину себѣ возьми",-- причитала она,-- "не оставь, не гони меня!"
Я написалъ письмо Зорину, предлагая кончить дѣло Купріяновой миромъ, и черезъ нѣсколько дней получилъ отвѣтъ, въ которомъ Зоринъ приглашалъ обратиться къ его повѣренному Сидорову. Я отправился.
Сидоровъ жилъ на одной изъ лучшихъ улицъ N--а, въ одномъ изъ лучшихъ ея домовъ съ лѣстницей, устланной коврами, освѣщаемой электричествомъ и охраняемой ливрейнымъ швейцаромъ; его квартира во второмъ этажѣ была обставлена со всей возможной роскошью.