Но пренесемся мыслями. во всеоб щее предметовъ нашихъ собраніе -- взойдемъ на широкій дворъ предводителя ихнова дворянства Ѳоки Антипыча. Здѣсь всѣ славнѣйшіе ихъ ораторы; здѣсь всё политики, всё дипломатики. Вотъ ужъ, что называется: никого изъ щоту не выкинешь. Уже вся Пошехонская Министерія собралась сюда, съѣхалась. Но слышите ли вы, какой шумъ и разногласіе на совѣтномъ дворѣ? -- Видите ли вы какое волненіе на вѣчѣ ихъ? Да и льзя ли согласиться вдругъ всѣмъ на одно? можно ли всѣмъ потрафить въ одну цѣль? -- У всякаго свой умъ Царь въ головѣ. Ой! Ой! о! -- пошла было пируха, да и чуть не въ оба уха -- однако не бойтесь слишкомъ, читатели -- волненіе по малу yтихаетъ, шумъ умолкаетъ. Чу! чу! прислушайтесь сквозь плетенъ. Самъ Гарпократъ съ приближеннымъ ко устамъ своимъ указательнымъ перстомъ, проявляется среди знаменитаго и многолюднаго толпища судей и совѣтниковъ. Се тишина и миръ водворяются въ главноприсутственное мѣсто. А посему будьте покойны, читатели, подождите только крошечку. Скоро, скоро всё пойдетъ и своимъ чередомъ и своимъ порядкомъ. Вѣдь это не старый баснословный Гарпократъ продрался въ присутствіе; но самъ Ѳока Антипыцъ, Алфа и Омега премудрости, продирается во среду собранія, состоящаго изъ воистинну сыновъ отечества; и продравшись со жемчужнымъ крупнымъ потомъ на лицѣ своемъ, прерывающимся отъ давки голосомъ возговоритъ имъ этакія словеса: "Ахъ братцы, сотоварищи, соподвижники мои, удалыя умныя головушки! засѣданіе наше всё тянется, да протягивается. Къ единомысленной, рѣшительной. Сентенціи и подумы нѣтъ. Ваши умы разумы, и заключенія ихъ идутъ всё нарозно. Такъ не лучше ли намъ, ребятушки, раздѣлишься на двѣ ровныя половинушки; раздѣлимся и посмотримъ со здравымъ разсужденіемъ, отринувъ всякое предразсужденіе, или злый какій помыселъ, которая палата разумовъ верхъ возметъ, на тую и всѣ поддадимся, склонимся, согласимся всѣ, на одно что нибудь, и ужъ сдѣлаемъ одинъ конецъ." Теперь отдохнёмъ немножко читатели; отъ противоборствія всѣ члены совѣта устали! -- -- -- Но Ѳ. Антипыцъ подаетъ свой первой, значительнѣйшій голосъ во всемъ собраніи; И всѣ наши Лорды и Милорды по наученію Ѳ. А. раздѣлились по Англинскому манеру на двѣ палаты, или на два Парламента, т. е. на верхній и нижній. Въ сихъ обоихъ верхоприсутственныхъ палатахъ, старѣйшіе, убо и разумнѣйшіе наши Перы, Лорды и Милорды опредѣлили быть непрерывному засѣданію, а именно, въ верхней палатѣ отъ захожденія солнца до восхожденія его, а въ нижней отъ восхожденія солнца до захожденія его. По многимъ перемолвкамъ, переговорамъ и перекликамъ изъ одной палаты въ другую переносившимся, наконецъ въ обѣ" ихъ положено, рѣшено единогласно и за неумѣніемъ грамотѣ по три креста + + +подписано подъ скрѣпою выборнаго, (такъ какъ по нашему Секретаря, или еще и Оберъ-Секретаря: " Главнокомандцовацъ надъ всѣми Ѳокѣ Антипыцу." -- Теперь ужъ не долго ждать вамъ читатели развяски, не театральной какой либо, не выдуманной, а на дѣлѣ, на опытѣ развязанной и распутанной. Смотрите хорошенько. -- Вотъ выступаетъ, маршируетъ все сонмище вкупѣ, грядетъ съ вѣрою и несомнѣнною надеждою сокрушить своего супостата лютаго. Съ миромъ -- братцы самоополченнички! У васъ есть храбрый, мудрый вождь, предъидетъ вамъ самъ съ усамъ Ѳока Антипыцъ. -- Ахъ, что это за прекрасное, преславное видѣніе! -- ето сущая лейбъ-гвардія! смотритеко, какъ они бодро, весело стоятъ фронтомъ, всѣ готовы къ бою, не только съ медвѣдемъ, да хотъ съ самымъ чортомъ, подъ предводительствомъ стариннѣйшаго дворянина Ѳоки Антипыца. Ну, ужъ хвацко, да и прехвацко робяци! -- съ Богомъ -- Щастливой вамъ путь! Помоги вамъ Господи!-- Подхватите намъ поживѣе этого мохнатошерстнаго чертополоха! Прощайся, читатель, съ рыцарями темнобураго руна. Вѣдь ты видѣлъ, что они изъ города своего выступили, вышли, вырвались, или попросту сказать, бросились опрометью, чуть не сломя голову. Куда? извѣстно въ походъ. Въ чемъ? во всемъ своемъ воинскомъ облеченіи -- съ топорами, рогатинами, сѣкирами, бердышами, буркольцами, ножами и вязовыми дубинами, со сворами собакъ, и при томъ съ лыжами, не для того, что5ы ихъ въ случаѣ неудачи, что называется, навострить, но чтобы скорѣе ближе подбѣжать къ медвѣдю и скрутить его. "Вотъ тутъ-то медвѣжка дурацына, устой, (бахорили они въ маршѣ своемъ) гдѣ кисель густой." -- Ау! ау! хоть расплачься, а медьвѣдоловцы пропали у меня изъ виду вонъ, ушли, убѣжали, скрылись изъ виду конъ. Тото -- долго мы зѣвали на ихъ славной выходъ изъ Пошехонья, ротозѣяли, да и прозѣвали. -- Гдѣ ихъ теперь взять, сыскать! Пустимся-ко за ними въ догоню, вотъ въ эту деревню Вислоухово. Ба, смотрите, А. -- А. -- вотъ они здѣсь родимые, вдоль по улочкѣ расхаживаютъ и Стенторовымъ голосомъ {Голосъ Стентора былъ звончѣе мѣди, и служилъ трубою въ Греческой арміи при осадѣ Трои.} по подоканью ко знакомцамъ и пріятелямъ своимъ Вислоуховцамъ воскликиваютъ:, Охъ вы, гой еси, удалые, храбры молодци, насы добрые сосѣдушки! мы идзёмъ почцы на смёрцъ свою, собрались идземъ на изъ звѣрей звѣря, на преужаснаго цѣловѣкоскотоядца, на прелютотова, шерстомохнатока, на медвѣдзя превеликаго, во странѣ нашего неслыханнаво, пришедшаго въ нашу сторонушку, изъ тёмныхъ Брынскихъ лѣсовъ дремучихъ, мы идзёмъ на него всею нашею силою, всею грудью Богатырскою, радци избавленья земли Рускія, радзнобщаго всѣхъ насъ и васъ и скотцины нашей спасенія." И когда на громковитійственное возглашеніе сіе повыбѣжали, повыскакали къ нимъ изо всѣхъ дымовъ Вислоуховцы, то они къ сошедшимся имъ по тайному декрету совѣта своего, тако вопили: "Не полохаетъ насъ шерсавое Брынское чудиице; призываемъ же во дружину къ себѣ радци вашей чесци, славушки, радци вашей цѣлости. Топерё мѣшкацъ намъ, не льзя, нецево. Вы берицѣ рогацины, вострые, вы тоцыцѣ топоры булатные, собирайцѣся воровѣе и ступайцѣ съ намъ проворнѣе." Вотъ, что называется краснорѣчіе истинное, убѣдительное, преклоняющее умы слушателей на свою сторону! Куда твой Демосѳенъ и Цицеронъ! Они много читали, слышали о безсмертномъ Нижегородцъ Мининѣ, о прехрабромъ Князѣ Пожарскомъ, и первосвященникѣ Палицынѣ. Въ одинъ мигъ собрались всѣ, сготовились! -- Сорокъ семь наилучшихъ, преудалыхъ охотниковъ присоединяются къ нашему полчищу. Скоро-то сказка сказывается. -- Но о! кабы кто видѣлъ, какъ чинно всѣ выстроились! -- И Маршалъ ихъ, Ѳока Антипыць, лишь успѣлъ сиплобасымъ своимъ голосомъ гаркнуцъ: "Марсъ, на правокругомъ, голову впередъ, есцо Марсъ." И всѣ праву ногу вперёдъ, всѣ зашагали въ равномѣрный темпъ, соблюдая во всей точности достодолжные интервалы, (по ихному дистанціи, или другъ отъ друга разстоянія, почесали, помахали прямо по носу, ко берлогу звѣря лютаго. -- -- И такимъ-то побытомъ, они шедъ, крича во все горло по перепутнымъ деревнямъ, сельцамъ, склонили, собрали всего людства, считая съ собою, до пяти сотъ, вооруженныхъ со подошвы ногъ до самой макушки, и соверхъ сама темячка, преудалыхъ, самыхъ лихихъ ратоборниковъ, храбровоиновъ. -- О! гдѣ бы намъ со всѣми ими останавливаться на всѣхъ перепутьяхъ на всѣхъ роздыхахъ, во всякой деревнѣ, деревушкѣ, смотрѣть на всѣ ихъ входы и исходы, и слушать ихъ провозглашенія? Ето было бы слишкомъ долго, а пуще, для инаго и скучно. Лучше станемъ-ко къ концу подвигаться. Я знаю по себѣ самомъ, равно какъ и мои читатели, что полезнѣйшія наставленія, и поучительнѣйшія сказанія когда нѣсколько протягиваются, приводятъ насъ съ нѣкое нетерпѣніе и пожеланіе скорѣйшаго оныхъ окончанія. И простите меня, читатели; пишу всё, что придётъ въ голову. Ни Историки, ни лѣтописатели, не предали намъ ни одной сего рода повѣсти. Всё надобно самому догадываться и держать ухо востро; а то пожалуй -- и ворона въ ротъ влетитъ.
Да не полно ли намъ толковать о козлиной шерсти? -- Я вотъ, сударь мой, что хочу донесши Вашей милости: вышеобъявленнымъ образомъ Ирои наши шедши, или бѣжавъ запыхавшись ко предмету своихъ мерещившихся имъ лавровъ, почестей, въ послѣдней деревушкѣ нашли себѣ колоновожатыхъ, провожатыхъ, всѣхъ вооруженныхъ. на всякую пору, время, дреколіемъ, рогатинами, бердышами. И вотъ -- Уже прибыли они во густой, дремучій лѣсъ! подходятъ близёхонько ко шатру богатоубранному -- поговариваютъ, побрякиваютъ своею збруею; Но хозяинъ своего дома, лежитъ ухомъ не ведя, въ своей теплой постелюшкѣ, сапитъ, держа во рту свою рученьку, храпитъ, не пробуждается. Какъ отдать ему визитъ свой, или попросту подступить подъ него, удалыя наши головушки не пригадаютъ, не придумаютъ. Самъ Антипыцъ стоитъ призадумавшись, нахмуривъ свои густыя брови на бѣлый, блестящій снѣгъ.-- Какъ выходитъ изъ за темной тучи, изъ за густаго, чернаго облака, красно, свѣтлое солнышко; такъ выскакиваетъ изъ средины ополченія удалецъ, храброй молодецъ, Яшка сынъ Тришкинъ, на всѣ четыре стороны покланяется, и такими словесы похваляется: "Охъ, вы гой еси брацья мои, охотницки, вы дайцѣ ко мнѣ верёвку долгу, крѣпкую, иль опояски васы ремённыя. Я одзинъ иду на цуцелу, и пока спитъ скручу его накрѣпко, привяжу за лапы толстыя, и на показъ всѣмъ вамъ изъ логовища вытасцу, какъ щенёнька, иль котёныша." Тутъ всѣ слушатели стали распоясоваться, и накидали ему цѣлую охапку самыхъ надёжныхъ опоясокъ. И по наставленію его связавъ ихъ крѣпко накрѣпко по обоимъ концамъ сдѣлали глухія петли, самодавныя. "Ну, ступайсъ Богомъ Ясынька, да глядзи поворовѣй приводзи его сюда къ намъ окаяннаго -- говорятъ, ему всѣ тихимъ, радостнымъ голосомъ, что бы знать, не разбудзицъ цорта прежде просонья его." Яшка сынъ Тришкинъ совсѣмъ готовъ, -- пустился -- крадется на цыпочкахъ къ уединенному берлогу четырелапаго пустынножителя. На случай же, какъ говорится, какова пора не время, опоясался онъ однимъ концомъ длинной, надежной бичовки, а за другой велѣлъ тотчасъ тащить себя, какъ во время ратоборства у него съ лютоѣдомъ верёвка задрыгаетъ. И такъ пробирается онъ, пролезаетъ въ темную спальню Медвѣдеву, и прямо пырь ему въ глаза, и бухъ въ отверстыя его со острыми когтями объятія. Какъ же почалъ, началъ проклятой бѣсъ нашего Яшку повертывать, прижимать ко своей нѣжной, теплой груди, и чесать зубками своими его шею, головушку, а язычкомъ перьхоть облизывать, то бичовка не только задрыгала, но и натянулась струна струной, затрещала, и чуть, чуть не разорвалась. -- Ибо сильный медвѣдь потянулъ уже его за шиворотокъ въ свою страшную столовую, чтобы честнымъ образомъ расплатиться съ нимъ раздѣлаться за нахальное наглое во укромный зимній дворецъ его вторженіе. Антипыцъ и съ нимъ всѣ знатнѣйшіе чиновники, видя и чувствуя, что веревку у нихъ сильно рвётъ изъ рукъ вонъ, воскликнули о! о! іо, разомъ! вдругъ махнули, подернули всею силою молодецкою, и вымахнули изъ подъельнику одно туловище Яшки Тришкина безъ головы и шапочки, по самыя могучи плеча какъ тупымъ косаремъ отпиленое, а не острой бритвой ровно отрѣзанное. Но да пусть покамѣстъ полежитъ покойникъ нашъ на бѣломъ снѣгу. Теперь приходитъ дѣло не по него. Медвѣдь вышелъ изъ своей спальни, и прямо лезитъ на охотниковъ, нарушителей своего спокойствія. "Ну, ой, о, ну, ребяци, принимайцѣсь борзей за востры копья, бердыши, рогацины, стоицѣ крѣпче, плотнѣй грудзью -- выступайцъ харабёрнѣе. -- Ну! у! у! -- доканаемъ цорта лютаго, возглашаетъ имъ Антипыць самъ: Усь -- возы! возы! бери, возьми! держи, охапь, коли, рѣжь, руби, дави!" -- Тутъ всѣ на Брынскаго выходца бросились какъ ястребы на голубей, горлицъ, или лучше, какъ голодные тигры, лютые, на младое слабое животнопорожденіе. Да и ужъ правду сказать; вотъ, что называется, нашла коса на камень! Поломались со проклятымъ своимъ и побарахтались, повозились, потѣшили свои ретивы сердечушки. -- Въ етомъ небезстрашномъ для другихъ дѣлѣ Егоркѣ выборному, какъ ножемъ пропоролъ Макарыцу Соцкому изъ спины два ремня выкроилъ, Филюхѣ изъ черепа кровь пустилъ, Петрускѣ удальцу три пальца съ лѣвой руки оторвалъ, а безъ Контузіи, и царапинъ развѣ изъ сотни кто одинъ остался -- пріятель Етотъ кому рожу разрумянилъ, какъ карминомъ, кому косточки расправилъ, такъ что ни руками, ни ногами владѣть, да и съ мѣста пошевелишься не даётъ. Однако ладно!-- досталось же и ему окаянному. Ето не только уломали, сокротили, но и до смерци устосали! -- Глядите -- вотъ уже начинанаютъ его свѣжить, и снимать съ него полушубокъ -- сорвали въ серцахъ полушубокъ скоро на скоро, и наряжаютъ въ него обезглавленное, мертвое тѣло Якова Трифоныца, падшаго со славою на полѣ сраженія. Кладутъ его во сани старосты лубовыя, а медвѣдя шельму, разбойника, съ головы до ногъ, какъ Сидорову козу, ободранаго валятъ на самы больши дровни, не увязаныя, непокрытыя, и нарочно для него съ собой изъ дому привлеченныя.
И когда совсѣмъ уже управились, то стали собираться на свою родиму сторонушку. Вотъ уже навострили свои лыжи вспять, только не на попятный дворъ, какъ говорится о другихъ трусу празнующихъ; а увѣнчаны вѣнками лавровыми, со славою, въ двѣ трубы провозглашающею великіе ихъ подвиги. -- Крянулись всѣ со мѣста битвы, не плоше куликова поля, иль мамаева побоища.-- Они не идутъ, бѣгутъ, катятся, и выступаютъ изъ лѣсу, обѣими руками вытаскивая свои сандаліи и ноги изъ снѣгу, (разумѣются тѣ, у коихъ лыжъ не было), на большу дорогу, широкую, убитую ими, какъ Московскую. -- Выстраиваются, какъ слѣдуетъ рыцарямъ, не завоевателямъ златаго руна, но побѣдителямъ всецѣлаго чудища, со всѣмъ саломъ его и косками. (А вѣдь, медвѣжій жиръ, знаете, куды какъ хорошъ отъ многихъ припадковъ)!! --
Теперь все дѣло къ концу приведено. Надобно и намъ поскорѣе кончить свое повѣствованіе, можетъ быть, для иныхъ и малозабавное и не такъ-то складное. И такъ всѣ, скажу, пошли, помаршировали, каждой восвояси, радуясь своей надъ врагомъ побѣдѣ и одолѣніи. Перепутные соподвижники Пошехонцовъ разошлись по своимъ селеніямъ и домамъ, да и наши уже богатыри приближаются къ своему граду со древнихъ временъ славящемуся доблестію своихъ жителей. Тутъ выходятъ, иль бѣгутъ имъ на встрѣтеніе къ самымъ тріумфальнымъ воротамъ жоны, дѣти, сестры, матери, отцы, братья малые. -- При семъ свиданіи съ одной стороны торжество, тріумфъ, выступь бодрая, величавая; а съ другой, всѣ земно покланяются и прославляютъ своихъ избавителей. И такимъ побытомъ тріумфаторы наши идутъ, ѣдутъ, везутъ, волокушъ изувѣченныхъ на брани, по самымъ лучшимъ проспектамъ, улицамъ. Какое множество по всѣмъ стогнамъ зрителей, возглашающихъ свою сердечную радость и удивленіе! -- Уже всѣ привалили ко широкимъ воротамъ Ѳ. Антипыца, разсмахиваютъ покровъ и на показъ всѣмъ сваливаютъ съ дровней свою добычу хвацкую, молодецкую. И не говоря уже о другихъ легко раненыхъ чуть не забыли вспомнить о закутанномъ въ медвѣжью шубу обезглавленномъ Яковѣ Трифоныцѣ. Да, за будутъ! -- Уже шуба съ него, яко вѣчный и драгоцѣнный памятникъ, скинута, и виситъ у старостиныхъ воротъ распялена на большихъ желѣзныхъ крючьяхъ, что бы всѣ видѣли и дивовались удальству ихъ и мужеству, а покойникъ лежитъ просто въ саняхъ въ своемъ собственномъ одѣяніи, только что безъ рукавицъ и безъ шапки. И когда побѣдители трофеями своими надоволились досыта, и похвальными себѣ пѣснями натѣшилась, то всѣ бросились глядѣть удалова добра молодца сына Трифоныца гладятъ разсматриваютъ, а головы и ухарской шапки его, всѣми отъ мала довелика знаемой не видятъ, дивятся и спрашиваютъ другъ дружку. "Да былаль у него голова, какъ онъ, къ намъ отселева пошолъ, а особливо, какъ изо всѣхъ первой, и одзинъ на выскоцку на медвѣдзя кинулся, бросился?" -- Всѣ стоятъ въ превеликомъ недоумѣніи: рѣшительнаго и вѣрнаго никто ничево сказать не можетъ. -- По нѣкоторомъ молчаніи и думаньи вскликнули: "О! о! да мы ето узнамъ отъ жонки его Ѳедуловны, вѣдцъ іона, за нёмъ слишкомъ десяцъ лѣтъ, такъ іона вѣрно знаетъ, была ли у мужа её голова: "Пойдзёмцѣ, спросимъ её самою." -- Вдругъ побѣжали къ Ѳедуловнѣ и спрашиваютъ ее: "Былаль у твово Трифоныца голова, какъ за нево высла и жила съ нимъ, и какъ іонъ съ намъ на медвѣдзя посшолъ?" Здѣсь Ѳедуловна сама поизумилась, призадумалась -- и говоритъ имъ: " Я право сама не помню етаво -- однако дайцѣ мнѣ подумацъ погадацъ -- да, прослава году купилъ онъ себѣ, шапку Малахай съ ушами къ Петрову дню, такъ разсудзицѣ самы: На цшо бы ёму покупать было, и я цѣперь вспомнила, цито у Трифоныца мово была голова, шея, двѣ руки и двѣ ноги." Тутъ всѣ ей повѣрили, убѣдившись столь остроумнымъ доказательствомъ и разошлись по своимъ палатамъ жаркотопленнымъ, всякъ держа въ умѣ крѣпко на крѣпко, какъ бы на завтрѣе съ достодолжною честію, славою похоронить Трифоныца, и съ нимъ еще нѣкоторыхъ тоже удалыхъ робятъ. "Да ужъ, какіе знатные и похороны были! а поминовеніе! -- и расказать вамъ хорошенько не умѣю: блины, пироги, супы, соусы, жаркія, кисели, заѣдокъ тьма! всякой всячины наставлены были полныя блюда и чашки! а мёдъ, пиво, вино, и всякаго рода горячее лилось, словно изъ Петерговскаго Самсона. Ибо все сдѣлано, изготовлено на мірской коштъ. -- И даже кожурина медвѣжья съ головою и лапами поднесена всѣмъ обществомъ Ѳедуловнѣ, какъ приснопамятный трофей неустрашимости и смѣльства усопшаго мужа её и друга искренняго.
Но скрасимъ хоть концомъ, какъ въ скаскахъ водится, повеселѣе, а именно: Я тамъ былъ, медъ, пиво пилъ, по усамъ текло, а въ ротъ не попало {Вѣдь остроумный Кардиналъ д'Естъ сказалъ же въ шутки забавному Аріосту: Dove Diavolo, Messer Ltidovico, auete pigliate tante soglioneirie? }.