а) "Пкаметъ" стояніе при молитвѣ {Алкур. II, 230; III, 188; X, 13 и проч.}.
b) Трехмѣсячный терминъ незамужства для разведенной жены {Алкур. II, 228.}.
c) Двугодичное кормленіе младенца грудью {Алкур. II, 233; XXXI, 13.}, и проч.
Вмѣстѣ съ тѣмъ въ Алкуранѣ и изреченіяхъ Мухаммеда являются цѣлыя выраженія, взятыя изъ іудейства; такъ, напримѣръ, выраженіе "Иншалла" если угодно Богу {Алкур. XVIII, 13.}; сравненіе получившихъ законъ и неисполняющихъ его съ осломъ, несущимъ книги {Алкур. LXII, 5.}; о приписываніи Эзорѣ божескаго происхожденія {Преданіе, заимствованное изъ искаженнаго іудейскаго ученія.} и проч. Но самыя пространныя и очень-часто повторяемыя заимствованія изъ іудейскаго ученія находятся въ исторической части Алкурана, именно легенды о ветхо-завѣтныхъ пророкахъ {См. ниже о пророкахъ по мусульманскому ученію. При обозрѣніи мусульманскихъ догматовъ, мы будемъ указывать на частныя заимствованія Мухаммеда изъ іудейства.}, что было прямымъ послѣдствіемъ объявленія Мухаммеда о себѣ, будто онъ не нововводитель, но "печать пророковъ" {Алкур. XXXIII, 38.}.
Величественныя въ простотѣ и силѣ повѣствованія Ветхаго Завѣта у мусульманскаго лжеучителя или являются близкимъ подражаніемъ, или искажаются прибавленіями и измѣненіями. Не отрицая краснорѣчиваго изложенія и прелести размѣренной Фразы, особенно-удобныхъ въ арабскомъ языкѣ и весьма-нерѣдкихъ въ разсказахъ Мухаммеда, мы видимъ, что все мощное и поразительное своею простотою принадлежитъ ветхо-завѣтнымъ сказаніямъ; собственныя же прибавки лжеучителя если и богаты фантазіею, то бѣдны и неразумны содержаніемъ {Любопытствующіе могутъ сравнить сами повѣсти Алкурана съ ветхо-завѣтными сказаніями; справедливое осужденіе первыхъ см. въ "Письмахъ о Магометанствѣ", письмо Ш, 65, 67, 69, 71--72, 75--76, 85, 134.}. Какъ лишенный образованія человѣкъ, Мухаммедъ почерпалъ свѣдѣнія объ іудейской религіи въ бесѣдахъ съ еврейскими обитателями Аравіи {Мухаммедъ, послѣ похода противъ Бени-Назыръ, приказалъ своему секретарю Зайду-Иби-аТбиту изучать іудейскую грамоту, такъ-какъ онъ не хотѣлъ довѣрить еврею корреспонденціи съ мединскими и окрестными израильтянами.} и преимущественно съ родственникомъ первой жены своей Варакой, который изъ язычества перешелъ въ іудейство, а потомъ въ христіанскую вѣру; при усвоеніи этихъ разсказовъ, лжеучитель не очень заботился о буквальномъ удержаніи ихъ въ памяти, да и самые разсказы, вслѣдствіе общаго невѣдѣнія тогдашнихъ евреевъ, вѣроятно, передавались Мухаммеду нѣсколько въ искаженномъ видѣ. Такимъ-образомъ и извращеніе разсказовъ самими знатоками іудейства, и недовѣріе Мухаммеда къ разнорѣчивымъ показаніямъ, и собственная небрежность лжеучителя произвели то, что изъ чистаго источника потекли возмущенныя струи.
Христіанская религія была также исповѣдуема въ Аравіи, и посему Мухаммедъ имѣлъ случай ознакомиться съ божественнымъ ученіемъ Спасителя; но ни природныя наклонности лжеучителѣ, ни политическія разсчеты не располагали его къ принятію основныхъ догматовъ христіанства. Въ ненависти своей къ многобожникамъ, лишенный и глубины мышленія и истинныхъ понятій о христіанской Троицѣ, Мухаммедъ, вслѣдствіе продолжительной проповѣди, самъ пришедшій къ убѣжденію, что онъ призванъ возстановить вѣру авраамову, будто-бы искаженную арабскими идолопоклонниками, полнотѣ любви и самоотреченія евангельскихъ заповѣдей предпочитаетъ признаваемый имъ за авраамовъ суровый законъ: око за око, зубъ за зубъ. Поэтому лжеучитель принимаетъ Іисуса Христа только за пророка-законодателя {Алкуран. IV, 169.}; принимаетъ и Евангеліе {Алкур. II, 130.}, но съ тѣмъ добавленіемъ, что ученіе его искажено христіанами {Во многихъ мѣстахъ Алкурана Мухаммедъ обвиняетъ евреевъ и христіанъ въ искаженіи первобытнаго ученія (Алкур. II, 38--39, 70 и слѣд.).}, разсказываетъ, сообразно-собственнымъ видамъ на пророчество, жизнь и чудеса нашего божественнаго Учителя {Алкуран. III, 31 и слѣд. IV, 136; V, 81 и слѣд. XIX, 16 и слѣд. Здѣсь начало разсказа заимствовано изъ такъ-называемаго перваго евангелія Іакова, непризнаваемаго церковью; также въ 43 стихѣ есть сказаніе о сотвореніи птицы изъ грязи, взятое изъ одной сомнительной греческой легенды о дѣтствѣ Спасителя.}, вводитъ, въ число предвареній воскресенія мертвыхъ, звѣря Апокалипсиса и почти этимъ ограничиваются въ Алкуранѣ заимствованія изъ христіанскаго вѣроученія, если не включимъ сюда догматъ о преданіи себя волѣ Божіей, развитый у Мухаммеда въ Фатализмъ своего рода, и нѣкоторыя другія подражанія, отвергнутыя самимъ же Алкураномъ и его толкователями. Но духовная сила евангельской рѣчи не могла не поразить воображеніе лжеучителя, и поэтому онъ перенесъ въ свою проповѣдь, хотя и неточно, многія евангельскія выраженія; такъ въ Алкуранѣ говорится: "они (грѣшники) не войдутъ въ рай, пока верблюдъ не пройдетъ въ игольныя уши" {Умышленное искаженіе священнаго писанія Мухаммедомъ видно изъ перемѣны греческаго "параклитосъ" утѣшитель, въ "периклитосъ" славный, длятого, чтобъ" слова евангелиста Іоанна (XIV, 16) приложить къ себѣ (Алкур. XLI, 6).}. Въ суннахъ (преданіяхъ) мы читаемъ: "человѣкъ, раздающій втайнѣ милостыню такъ, что шуйца его не вѣдаетъ о томъ, что творитъ его десная"; или: "узниковъ искупайте, голодныхъ накормите, больныхъ посѣтите"; или: "Святый Духъ исходитъ отъ Него (отъ Господа)"; или: "вечеромъ не печись объ утрѣ, утромъ не печись о вечерѣ", или, наконецъ, часть ученія о Мессіи истинномъ и Мессіи ложномъ "Диджалѣ". Источникомъ для заимствованій служили, подобно какъ и въ предъидущемъ случаѣ, сношенія съ христіанами и бесѣды съ Варакой, который даже перевелъ нѣкоторыя мѣста Новаго Завѣта на арабскій языкъ. Не подлежитъ сомнѣнію, что Мухаммедъ ознакомился съ христіанскимъ ученіемъ по въ полкой чистотѣ его, но въ лжеученіяхъ еретиковъ, раздиравшихъ тогда византійскую церковь и державу; съ своей стороны онъ не усомнился придать заимствованіямъ собственное воззрѣніе на христіанскіе догматы, и такимъ-то образомъ новозавѣтныя истины являются у Мухаммеда въ измѣненномъ видѣ. Прибавимъ къ этому еще и то, что безграмотный лжеучитель не могъ помнить въ-точности всего, что передавалось ему о христіанствѣ и другихъ религіяхъ.
Кромѣ этихъ трехъ исповѣданій, аравитянамъ было доступно и ученіе маговъ, и посему нѣкоторые слѣды его вліянія мы находимъ и въ Алкуранѣ. Такъ довольно-вѣроятнымъ представляется заимствованіе изъ зороастрова ученія вѣсовъ "везнъ" добрыхъ и злыхъ дѣлъ, моста раздѣленія "сиратъ", черноокихъ хурій, и самый Хизръ имѣетъ большую аналогію съ Недаромъ зендекихъ писателей; мусульманская формула: "во имя Бога всемилостиваго и премилосердаго", представляетъ явное сходство съ зороасгровымъ выраженіемъ: "во имя Бога премилосердаго и правосуднаго". Впрочемъ, ученіе Зороастра еще менѣе христіанскаго было допущено въ систему Алкурана, какъ языческое.
Наконецъ, кромѣ заимствованій изъ религій, проповѣдь Мухаммеда находилась еще подъ вліяніемъ арабскихъ нравовъ, такъ-какъ лжеучитель въ своей реформѣ имѣлъ въ виду преимущественно соотечественниковъ, ихъ страсти и обычаи. Въ силу политическаго снисхожденія онъ допустилъ, съ разными ограниченіями, обычай кровомщенія, изстари господствующій между бедуинами; усилилъ затворничество женскаго пола, которое у аравитянъ-идолопоклонниковъ простиралось только на дѣвицъ, и перенесъ въ свои уставы изъ бедуинскаго быта, вопреки возгласамъ большей-части стиховъ Алкурана и Суннъ объ уничиженіи женскаго пола, нѣкотораго рода уваженіе къ беззащитности и слабости женщины, развившееся на Западѣ, при столкновеніи христіанъ съ аравитянами, въ одну изъ доблестей рыцаря. Вообще, вчитываясь въ изученія Алкурана, чисто-арабскій духъ, духъ бедуина, какъ жителя пустыни изображаетъ самъ себя въ поэмахъ, предшествовавшихъ Мухаммеду.
"Если ты видишь меня (говоритъ главный стрѣлокъ племени Аздъ, Шанфара) безъ крова, безъ обуви, подъ жаркимъ солнцемъ, будто дочь песковъ, змѣю, то знай: я властитель терпѣнія, львиное сердце -- моя одежда, твердость духа -- обувь. По-временамъ я бѣденъ и снова богатѣю; но тотъ только и богатъ, кто не страшится ни разлуки, ни смерти. Въ холодную ночь, когда охотникъ сожигалъ свой лукъ и стрѣлы, чтобъ отогрѣться у скуднаго огня, я нерѣдко пробирался сквозь мракъ и дождь; мнѣ сопутствовали: голодъ, ненастье, ужасъ и трепетъ. Въ эту ночь я осиротилъ дѣтей, пустилъ женъ вдовицами, и воротился, какъ и пошелъ, а ночь была еще темнѣе.
"Отъ ранней зари я перебѣгаю равнины, какъ легкій волкъ; онъ споритъ съ вихремъ, стелется, прядаетъ по ущельямъ и, не находя добычи, громко зоветъ исхудалыхъ, старолицыхъ сверстниковъ: они несутся на знакомый кличъ, качаясь, будто жребійныя стрѣлы въ ручкахъ опытнаго метателя-игрока, будто вожаки пчелинаго роя, направляющіе полетъ къ высотамъ, гдѣ пчеловодъ разставилъ для нихъ шесты. Стеклись свирѣповидные, неприступные, съ оскаленною широкою пастью и челюстями, похожими на расщепленное дерево; завылъ одинъ, и пустыня огласилась воемъ, будто стономъ матери надъ свѣжей могилой; онъ смолкъ -- безпріютные молчатъ, внимаютъ его утѣшеніямъ и забываютъ общее горе. Раздаются ли вновь его жалобы -- цѣлая стая вторитъ ему, и опять прекращаетъ плачъ. Тамъ, гдѣ безсильны "жалобы, терпѣніе лучшее средство. Но вотъ онъ воротился, и всѣ кинулись за нимъ; они бѣгутъ, затаивъ въ себѣ нестерпимыя муки".