-- Пожалуй, еще и похвалил внутренне ловкого Фирмана-Фирма?
-- Возможно!
Паф!.. Раздался вдруг чуть не подле самых наших ушей оглушительный выстрел, и добрый мирза побледнел как холст: в то же время несколько персиян бросились от пальм к колодцам. Оказалось, что возле колодца пробиралась ядовитая змея, которых здесь не мало, но один из персиян успел ее подсмотреть и метким выстрелом просадить ей брюхо. Гад еще извивался, но персияне изрубили его кинжалами, причем не обошлось без крику и брани. Больше всех шумел ханский сын, настоящий тип маменькина сынка персидского, который едва лишь приехал на станцию, тотчас же велел расставить перед собой стеклянные баклаги ширазского вина и без всякого зазрения принялся угощать себя и других.
Отведя душу после миновавшей опасности, мирза Али так докончил свой рассказ:
-- В ожидании какой-нибудь расправы ходжа Абдулла жил долго в Тегеране, потом поехал за Фетх-Али-шахом в Исфаган, где шах неожиданно отошел из этого непрочного мира в вечный. Тогда Абдулла начал хлопотать о своем деле у вашего да у английского посланника: Мухаммед-шах, да продлится его царствование! велел выдать ходже несколько кашмирских шалей и тем удовлетворить его иск. Говорят, будто Мехемед-Али грозится добрать свой убыток на наших ходжиях, идущих в Мекку, а все же у ходжи Абдуллы чистого убытку до сих пор до двадцати тысяч туманов (200,000 руб.).
-- Увеселительная повесть, которую я буду рассказывать по возвращении в Россию.
Мирза очень был доволен, что его рассказы пойдут так далеко, а между тем его позвали есть плов, только что сваренный спутниками его.
Тем временем и мои армяне успели приготовить мне, или лучше сказать себе, какую-то похлебку, которую они всегда варили больше на свой вкус, нежели на мой. Затхлая вода степных колодцев (чах) и здесь дала почувствовать себя в первой же ложке, но спасительный перец "фюльфюль", которым набивают все блюда на Востоке, скрасил мое убогое кушанье.
На чай я думал пригласить мирзу Али, чтоб расспросить его об истории далегийской башни, но неожиданное событие расстроило мои планы. К концу моего скудного обеда показались с степной стороны три араба, очевидно направлявшиеся к нашему причалу: подъехав к колодцам и обозрев весь наш караван быстрым взглядом степного жителя, старший из арабов слез с коня, при помощи двух своих домочадцев, спешившихся еще раньше, и прямо направился к моей пальме. Религиозная вражда, очевидно, разделяла и этого араба с моими спутниками, персиянами, и потому-то он предпочел сообщество гяура.
Костюм прибывших гостей степных представлял некоторую смесь арабского с персидским, но главную черту в этом костюме составляла чалма, а дополнительную -- копья и ружья, неизменные спутники в пустыне, где надобность в оружии представляется на каждом шагу. Физиономия старейшего была, очень привлекательна: большой прямой нос, живые маленькие глаза, круглая черная борода и матовый цвет правильного лица, при живописном костюме невольно привлекали взоры на сорокалетнего красавца, очевидно ухаживавшего особенно за своею смолистою бородою, потому что у арабов это украшение ценится очень высоко, и даже в числе синонимов храбреца стоит прозвание: "чистоусый", а в числе клятв -- "клянусь твоими усами". Домочадцы его были молодые и мускулистые ребята, одетые налегке, с обнаженными ногами. Все три араба были среднего роста, как и большинство арабского племени, у которого по этому случаю существует даже пословица: "всякий большерослый -- глуп".