Онъ продолжалъ сидѣть все время, пока мы пили чай, испытующе разсматривая насъ холоднымъ и, какъ мнѣ казалось, злымъ взглядомъ, а потомъ вмѣстѣ съ нами пошелъ въ деревню Шушки.
Мы перешли мостъ черезъ Суну, которая вытекаетъ здѣсь изъ Сунскаго озера, представляющаго узкую полосу воды, какъ бы расширеніе рѣки, и минутъ черезъ 20 достигли Шушковъ, гдѣ завернули въ избу карела, новую желтую избу. Тамъ въ тускло освѣщенной зарей комнатѣ, за столомъ посрединѣ, сидѣло за ужиномъ все семейство: старикъ карелъ, нѣсколько старыхъ и молодыхъ бабъ, возлѣ въ люлькѣ пищалъ грудной ребенокъ. Въ душномъ жаркомъ воздухѣ пахло рыбой и крестьянской одеждой. Грязными заскорузлыми руками карелы брали изъ общей тарелки мелкую вареную рыбу и заѣдали ее чернымъ хлѣбомъ. Конечно пригласили и насъ, но эта снѣдь не нравилась намъ, и мы спросили молока. Здѣсь, въ душной жарѣ, въ тускломъ свѣтѣ мерцавшей въ грязныя оконца зари, мнѣ ярко представилось, до чего жалка жизнь этихъ несчастныхъ людей. Мы, пришельцы изъ другого міра, въ головахъ которыхъ совмѣщаются разнообразныя знанія обо всемъ на свѣтѣ, копошатся идеи, и мысль широко охватываетъ и проникаетъ во все, доступное воспріятію, мы пришли, скользнемъ сквозь ихъ убогую жизнь и снова уйдемъ въ другую, въ яркую и богатую событіями, а они, полудикари, съ тѣснымъ кругомъ представленій, навсегда останутся здѣсь на берегу пустыннаго озера и до смерти будутъ созерцать сквозь пыльныя оконца лѣсную глушь, синѣющій за озеромъ берегъ, будутъ ѣсть все ту же мелкую рыбу и работать до изнуренія только затѣмъ, чтобъ имѣть это сосновое жилье, черный хлѣбъ, спать въ повалку на полу на овчинахъ и щеголять въ сарафанѣ изъ дешеваго краснаго кумача. И мнѣ казалось, что скудный ужинъ ихъ не есть отдыхъ послѣ дневныхъ трудовъ, когда истомленное тѣло съ довольствомъ и радостью набирается новыхъ силъ, и уже тянетъ къ покою или веселой болтовнѣ, а продолженіе, нудное продолженіе все той же безконечной работы.
Ребенокъ, сучившій въ люлькѣ задранными кверху ножками, запищалъ, должно быть отъ комаровъ, и молодая мать, присѣвъ къ нему, спустила ему въ ротъ налитую молокомъ грудь, которую онъ принялся сосать, скосивъ глаза на насъ.
Ночь уже наступила, бѣлая сѣверная ночь, карелы, икая, поднялись изъ-за стола и готовились лечь спать. Мы, осушивъ двѣ крынки молока, принялись за дѣло, а именно: вынули марлю, нитки и иголку и, присѣвъ у окошка, принялись мастерить вуали отъ комаровъ, болтая съ хозяевами о томъ, о семъ. Вуали навязывались на фуражки и охватывали не только голову, но спускались по плечамъ до пояса, такъ что подъ нихъ можно было прятать и руки. Когда мы одѣли подъ фуражки платки, подняли воротники куртокъ и повязали на головы вуали, то превратились въ довольно курьезныя фигуры. Въ такомъ, нѣсколько маскарадномъ костюмѣ поплелись мы въ путь-дорогу по пустынной деревнѣ мимо громадныхъ, поразительныхъ по своей высотѣ ригъ и избъ. Нѣкоторые изъ нихъ были въ три этажа и еще несли вышку. Видно, чего другого, а ужъ лѣсу тутъ много, и его не жалѣютъ. Эти ночные выходы въ неизвѣстную даль, неспѣшная ходьба съ перевальцей мимо заснувшихъ росистыхъ полей, сквозь безмолвныя лѣсныя дебри составляли новый поэтическій моментъ въ нашемъ странствіи. Скоро вокругъ насъ собираются "поюще, вопіюще и глаголюще" воздушныя стаи комаровъ. Но теперь, шалишь, братъ! Вой сколько угодно, садись, вонзай жало куда хочешь -- мы прикрыты непроницаемой броней. И все-таки время отъ времени какіе-нибудь пролазы изъ комаринаго рода невѣдомыми путями пробирались подъ сѣтку; смущенные черной стѣной, отдѣлявшей ихъ отъ воздушнаго простора, они начинали метаться съ жалобнымъ пискомъ и падали легкой жертвой нашихъ незнавшихъ пощады рукъ. Но несмотря на почти полную безопасность отъ нихъ, этотъ неумолчный сдавленный монотонный вой разстраивалъ наши нервы, кромѣ того подъ сѣткой было душно, а теплыя куртки и платки на головахъ вызывали обильный потъ.
Путь нашъ лежитъ по берегу озера къ другому его концу, гдѣ стоитъ карельская деревня Усть-Суна. Дорога вьется по лѣсу, и по сторонамъ ея попадаются порою расчищенныя поляны. На однихъ изъ нихъ на черной отъ мелкаго угля землѣ лежатъ рядами тѣла срубленныхъ лѣсныхъ великановъ, безъ сучьевъ и корней. На другихъ такими же рядами поваленъ молодой березнякъ, подсѣченный подъ самый корень, и бѣлые стволы березокъ мерцаютъ сквозь желтобурую массу высохшей листвы. Это крестьянскія подсѣки, т. е. пашни, удобряемыя не навозомъ, а золой сожженныхъ деревьевъ. Нѣсколько такихъ полянъ встрѣтилось на нашемъ пути, указывая на близость деревни. Дѣйствительно, вскорѣ показались огороженныя каменными завалами поля и какія-то постройки, но на дѣлѣ до деревни было еще далеко. Съ нетерпѣніемъ шагали мы вдоль нескончаемыхъ булыжныхъ загородей, слѣдуя всѣмъ изгибамъ дороги и ожидая увидѣть деревню за каждымъ изъ нихъ, но надежда много разъ обманывала насъ, и прошло болѣе часа прежде, чѣмъ мы увидѣли вдали въ утреннемъ туманѣ церковь и высокія избы Усть-Суны. Мы пришли туда на зарѣ и остановились въ большой и чистой карельской избѣ. Дома была одна старуха, которая немедленно вздула самоваръ, а послѣ чаю отвела насъ въ обширный сарай позади сѣней, гдѣ приготовила на полу постели.
Какъ описать уютный видъ этого сарая? Въ многочисленныя щели въ стѣнахъ и крышѣ въ него сочился свѣтъ солнечнаго утра. Въ этомъ свѣтломъ полумракѣ отчетливо рисовались разнообразные предметы: снопы соломы, сани съ поднятыми оглоблями, какія-то кадки, рухлядь, конская сбруя по стѣнамъ. Было свѣтло, но и темно, тепло, но и прохладно, и вмѣстѣ со свѣтомъ и воздухомъ приносились и замирали въ немъ звуки просыпающейся жизни: внизу подъ нами жевали лошади, и ходилъ по шелестѣвшей соломѣ теленокъ, издали съ улицы доносилось мычаніе коровъ, кудахтанье куръ и человѣчьи голоса. Едва мы улеглись, какъ по лѣстницѣ, звучно стуча лапами, поднялась курица, которая, посмотрѣвъ на насъ, подумала нѣсколько минутъ и принялась недовольно кудахтать во всю глотку. Я уже подумывалъ встать и попросить ее объ выходѣ, какъ дверь тихо отворилась, и показалась наша старуха. Тихо переступая босыми ногами, она зашла въ тылъ курицѣ и осторожно вытѣснила ее въ дверь, стараясь не разбудить насъ. Удивительная деликатность! Сколько такого простого естественнаго вниманія встрѣчали мы въ народной средѣ этого глухого края!
Мы проснулись около полудня и застали въ избѣ многочисленное общество: тутъ былъ хозяинъ -- пожилой карелъ въ бѣлой рубахѣ и штанахъ о босу-ногу, маленькій мальчикъ его сынъ, дѣвушка въ ситцевомъ платьѣ и башмакахъ, за столомъ сидѣло и обѣдало четверо дюжихъ карела,-- это были рабочіе, отправлявшіеся на Поръ-порогъ и Гирвасъ искать работы. Снова появился самоваръ и неизбѣжная яишница, которую на сей разъ стряпалъ самъ хозяинъ на лучинахъ.
Я занялся фотографированіемъ внутренности избы и, замѣтивъ, что мальчикъ робко жался отъ насъ въ сторону, сталъ подзывать его, обѣщаясь показать аппаратъ. Противъ ожиданія мальченка заробѣлъ еще сильнѣе.
-- Подь къ барину, онъ тебя не укуситъ, -- ободрялъ его отецъ.
-- Поди, посмотри какая штука, вотъ стеклышко, которымъ сымаютъ на картинку.