Чуденъ и дикъ былъ видъ Гирваса, когда мы взглянули на него въ послѣдній разъ съ высокаго обрыва: широкая, серебристая полоса пѣны мерцала среди подступившаго къ ней вплотную темнаго лѣса, и все покрывалъ собой куполъ неба, озаренный послѣднимъ краснымъ свѣтомъ зари.
Въ Усть-Суну мы пришли въ часъ ночи. Въ темной избѣ не спалъ одинъ хозяинъ. Онъ сидѣлъ у окна и при слабомъ свѣтѣ бѣлой ночи привычной рукою плелъ тонкую рыболовную сѣть. Мы забрали свои пожитки, завѣсились отъ комаровъ и, распростившись съ гостепріимнымъ кареломъ, пошли своимъ путемъ-дорогой. И вотъ опять въ тишинѣ ночи раздается одинокій стукъ нашихъ ногъ, тонкимъ голосомъ поютъ комары, и дикій лѣсъ безмолвно стоитъ по сторонамъ дороги.
На зарѣ мы были въ Шушкахъ. Деревня уже проснулась: изъ низкихъ трубъ тамъ и сямъ вился дымокъ, по улицѣ съ громкимъ мычаньемъ шли коровы, и кое-гдѣ въ темномъ отверстіи раскрытой двери виднѣлся красный сарафанъ хозяйки. А изъ за озера сквозь мягкій туманъ мелодично неслась свирѣль пастуха. Гдѣ нибудь тамъ въ росистомъ лѣсу, приложивъ къ губамъ изогнутую буквой о берестяную трубу, одѣтый въ сермяжные лохмотья мальчикъ-пастухъ встрѣчалъ этими звуками утро, а сѣрый волкъ, косясь на стадо и высунувъ длинный красный языкъ, уходилъ сквозь тощій кустарникъ подальше, поджимая подъ косматое брюхо пушистый хвостъ.
Мы завернули въ бѣдную карельскую избу. Молодая, высокая съ истомленнымъ лицомъ карелка мѣсила у окна тѣсто, приготовляясь печь хлѣбы. Видно ей не въ привычку были гости, и она съ какой-то ласковой робостью принялась ставить самоваръ, изрѣдка задавая намъ вопросы вродѣ того, сколько лѣтъ намъ, женаты ли мы и откуда взялись. Очевидно новыя комбинаціи мысли давались ей туго, и она долго молчала, прежде чѣмъ задавала новый назрѣвшій вопросъ.
-- Вотъ что, тетка, сахаръ у насъ весь вышелъ, нѣтъ ли у тебя?
-- Нѣту, мы чаю не пьемъ.
-- Поищи на деревнѣ.
-- Не знаю, есть-ли.
Она ушла и вернулась черезъ четверть часа съ небольшимъ кускомъ сахару, который трудно было принять за это вещество -- сѣрый, съ гладкими лоснившимися краями, отполированный безчисленнымъ числомъ вертѣвшихъ его грязныхъ рукъ, онъ походилъ на кусокъ грязнаго сала. Видно въ Шушкахъ карелы не баловали себя чаемъ, и этотъ сахаръ хранился для случая въ какой нибудь зажиточной семьѣ. Мы поскоблили его и раскололи на куски.
Послѣ чаю Иванъ Григорьичъ ушелъ спать, а я остался посидѣть,-- любопытно было взглянуть, какъ и что стряпаютъ карелки. Засучивъ рукава, хозяйка сперва помѣсила въ кадушкѣ рыжее ржаное тѣсто, изрѣдка задавая мнѣ вопросы: