Смерть не хотѣлось, а надо было идти дальше. На память о посѣщеніи домны я взялъ образчикъ руды, кусокъ стекловатаго шлака, а "Донъ Кихотъ" отбилъ мнѣ молотомъ кусочекъ кончезерскаго чугуна. О шлакъ я едва не. порѣзалъ руки. Застывшія, извилистыя струи его, точно узловатыя змѣи, лежали на пескѣ сарая. Застываетъ шлакъ, конечно, съ поверхности, а потомъ внутри; при этомъ внутренняя часть, стянутая наружной коркой, получаетъ, какъ въ извѣстныхъ "батавскихъ слезкахъ", такое строеніе, что шлакъ отъ перваго прикосновенія трескается на части и мелкіе осколки, иногда разлетается чуть не въ пыль, издавая при этомъ металлическій звонъ. Я неосторожно тронулъ такой шлакъ, и онъ, точно маленькій драконъ, метнулъ мнѣ въ руку мелкіе осколочки, которые, на подобіе занозъ, застряли въ кожѣ.

"Привилигированный", не желая такъ скоро разстаться съ людьми, могущими оцѣнить его "образованность", любезно проводилъ насъ до околицы села.

Нашъ путь лежалъ по новому направленію, потому что намъ вовсе не хотѣлось возвращаться въ Петрозаводскъ по старой дорогѣ, а любопытно было свернуть въ сторону, въ олонецкую тайгу, и посѣтить глухія карельскія деревни.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Въ гостяхъ у карелъ.

Мы шли по длинной сельгѣ {Сельга -- финское названіе для длинныхъ насыпей ледниковаго щебня, оставленныхъ на сѣверѣ бывшимъ здѣсь нѣкогда громаднымъ ледникомъ.} уже два часа, но признаковъ деревни все еще не было замѣтно. Тропинка, густо усыпанная валунами, яйцевидныя поверхности которыхъ округлялись всюду изъ-подъ земли, точно то была давно нечиненная мостовая, вилась вверхъ, внизъ, вправо, влѣво, обходя вѣковыя деревья и огибая глыбы камня. Кудряво-зеленыя березы, съ розовыми въ лучахъ взошедшаго солнца стволами, сбѣгали по скатамъ сельги внизъ и позволяли видѣть окрестность по обѣ стороны. Тамъ, въ плоскихъ низинахъ, одиноко-красиво раскрывалъ свои нѣдра корявый болотный лѣсъ, съ кустами можевельника, съ кочками, густо покрытыми верескомъ и черникой. Налѣво, среди такой же дичи развертывалась темная поверхность озерка, по которому молчаливо плавала одинокая утка. Хотя взошедшее солнце влило въ насъ новую бодрость, тѣмъ не менѣе мы жаждали пристанища, потому что шли всю ночь и прошли 30 верстъ. Тяжелый грузъ оттянулъ плечи, подъ суконной одеждой, надѣтой сверхъ рубахъ для защиты отъ комаровъ, было жарко, и мы не смѣли снять съ затылковъ платки и сдернуть вуали, предпочитая лучше мокнуть въ собственномъ поту, чѣмъ страдать отъ тысячей укусовъ. Безсонная долгая ночь, видно, истомила и комаровъ; они вяло летѣли за нами, пѣли грустно-заунывно, и многіе, оставивъ преслѣдованіе, отлетали въ чащу, мерцая свѣтящейся точкой въ косомъ солнечномъ лучѣ. Молча брели мы, спотыкаясь о камни, и механически давили комаровъ, осторожно садившихся на потное лицо и руки. Такъ прошелъ еще часъ, въ теченіе котораго наше нетерпѣніе росло, превращаясь въ раздраженіе и злобу.

Наконецъ показались признаки жилья: огороженныя каменными завалами поля, изгороди, кладки дровъ, но мы уже по опыту знали, какъ широко раскидывалась карельская деревня, и не расчитывали добраться до нея ранѣе, какъ черезъ полчаса или часъ. Наконецъ лѣсъ раздался, сельга стала ниже, дорога сбѣжала съ нея и свернула влѣво, а вдали у озера надъ зеленью деревьевъ и кустовъ показались крыши и дымъ изъ трубъ. Вотъ наконецъ и сельбище карельское -- Хомсельга. При узкомъ заливѣ озера, куда тихо сочился ручей, стояло всего три двора. Мы прошли мимо большой двухэтажной избы съ вышкой. Изъ покосившихся воротъ ея мальченка выгонялъ хворостиной лѣниво переступавшихъ дюгами лошадей. Громадная ветхая изба съ радужными отъ старости, частью побитыми стеклами, со ставнями носившими еще слѣды бѣлой краски и какихъ-то узоровъ вродѣ букетовъ, а теперь безпомощно повисшими на бокъ, носила столь явные слѣды упадка и запустѣнія, что мы не рѣшились остановиться здѣсь и, перебравшись черезъ мостикъ, приблизились къ слѣдующей болѣе хозяйственной постройкѣ. Толкнувъ дверь крыльца, мы поднялись по слабо освѣщенной верхнимъ оконцемъ лѣстницѣ, отворили дверь въ горницу и ввалились въ нее, точно пришли къ себѣ домой. Мы уже привыкли къ широкому молчаливому гостепріимству крестьянъ, во взорахъ которыхъ никогда не читали изумленія по поводу столь безцеремонныхъ вторженій, а самое большее нѣкоторый мгновенный интересъ, настолько слабый, что уже минуту спустя всякій обращался къ своему дѣлу. Такъ было и здѣсь. Возлѣ печки возилась баба, сажая въ нее какую-то снѣдь, нѣсколько лохматыхъ карелъ ѣло за столомъ вареную рыбу, другой на скамьѣ одѣвалъ сапоги, а золотыя стрѣлы солнца, врываясь въ душную избу, озаряли розовымъ свѣтомъ чисто выскобленныя доски скамей и стола, играли на красныхъ рубахахъ и яркихъ платкахъ.

-- Здравствуйте!

-- Откудова?