Домна пыхтѣла и гудѣла, наполняя жаромъ черный, закопченый сарай, а въ раскрытыя широкія ворота его лились утренній свѣтъ и прохлада. Рабочіе, похожіе въ своихъ костюмахъ на какихъ-то средневѣковыхъ мастеровыхъ, медленно двигались въ полумракѣ, изрѣдка выходя за ворота, гдѣ присаживались на скамеечку. Очевидно, имъ нечего было торопиться. Мы разговорились. Вскорѣ къ намъ присоединился просвѣщенный въ отношеніи Америки человѣкъ въ чиновничьей фуражкѣ, который съ самаго начала далъ намъ понять, что онъ не просто мужикъ, а "отчасти привилигированнаго сословія", изъ духовныхъ, но дескать, превратности злой судьбы и несправедливость людей загнали его въ это глухое и необразованное мѣсто. Худой высокій рабочій на длинныхъ ногахъ, на которыхъ онъ ходилъ, слегка согнувъ ихъ въ колѣняхъ, съ бородкой клинушкомъ, придававшей его худощавому лицу сходство со знакомымъ намъ образомъ Донъ-Кихота, и другой, высокій, но пошире, нахлобучившій себѣ порыжѣвшую круглую поярковую шляпу по самыя брови, оказались премилыми и предобродушными старожилами Кончезера, работавшими на здѣшней домнѣ чуть не съ малолѣтства. Посасывая трубочки, они, неторопясь, сообщали намъ разныя свѣдѣнія о заводѣ, о рабочихъ, о здѣшнемъ житьѣ-бытьѣ и съ благодушнымъ невниманіемъ относились ко всѣмъ попыткамъ "отчасти привилигированнаго" человѣка вести разговоръ объ "умственныхъ" вещахъ. Видно было, что они сжились съ этой своей старой домной, привыкли копошиться возлѣ ея ровно гудѣвшей громады, съ удовольствіемъ любовались въ промежутки отдыха на свое живописное Кончезеро, въ скромной хибаркѣ котораго, гдѣ нибудь на краю села, протекала ихъ мирная исполненная труда жизнь. Казалось, поэтичная природа мирила ихъ съ бѣдностью и убожествомъ жизни, и никакія страсти и мелкія поползновенія не волновали ихъ души мечтами несбыточныхъ желаній. И бранили-то они свою сторону съ добродушной усмѣшкой, въ которой сквозила скорѣе привязанность къ ней.
-- Богъ создалъ небо и землю, а чортъ Олонецкую губернію,-- торжественно замѣтилъ "Донъ Кихотъ", выколачивая трубочку о край скамьи.
-- Наше мѣсто такое,-- добавилъ другой,-- што скачи, куда хошь, никуда не прискачешь!
-- Сѣрость, необразованность,-- вставлялъ ехидно "отчасти привилигированный".-- Вѣрите ли, сколько я бился съ здѣшнимъ народомъ, то есть -- никакого толку!
Мы не вѣрили, но молчали, не желая огорчать бѣднаго неудачника.
-- Пробовалъ я фрухты развести...
-- Что же, удачно?-- спрашиваемъ мы.
-- Да-а, выросло,-- говоритъ онъ неувѣренно, а мы поглядываемъ на рабочихъ, въ глазахъ которыхъ играетъ и блеститъ благодушная насмѣшка надъ этими "фрухтами".
-- Не подѣлаешь ничего съ эфтимъ народомъ, не вобьешь въ башку, мракъ невѣжества, тоись ничего не понимаютъ!-- жаловалась "фуражка", меланхолически глядя въ пространство.
Я остался у домны снимать заводъ и рабочихъ, а Иванъ Григорьичъ сдѣлалъ попытку купить въ лавочкѣ сахару и хлѣба. Скоро фигура его въ темномъ зипунѣ исчезла въ ближнемъ переулкѣ, а о дальнѣйшихъ эволюціяхъ его можно было легко догадаться по заливистому лаю, которымъ его встрѣчали и провожали гдѣ-то тамъ дворовые псы, да по гулкому стуку, покатившемуся по мирно дремавшему Кончезеру. Это Иванъ Григорьичъ колотилъ въ двери лавочки. Долго раздавался этотъ стукъ, потомъ смолкъ, и вскорѣ на площади появился мой спутникъ, съ торжествомъ отмахиваясь отъ собакъ связкой баранокъ.