Сколько Сизая Сиина ни думалъ, такъ и не могъ понять, въ чемъ тутъ было дѣло. Ясно ему было только, что онъ попалъ въ страну, гдѣ два племени бѣлыхъ враждуютъ другъ съ другомъ, что "огненная вода", которой ему такъ хотѣлось выпить, очевидно, была отравлена, и что этой хитростью воины одного бѣлаго племени поддѣли другихъ. Не могъ же онъ, конечно, знать, что люди съ обернутой тряпьемъ бутылью были "спиртоносы", т. е. контрабандные торговцы водкой, которую они тайкомъ проносятъ для продажи рабочимъ на золотыхъ пріискахъ. Такъ какъ работа тамъ тяжелая, а водки въ продажѣ нѣтъ, то всѣ жестоко зарятся на нее. Но всякое управленіе пріисковъ, опасаясь пьянства и безпорядковъ, не допускаетъ торговли виномъ, и особые стражники или "казаки" караулятъ и ловятъ спиртоносовъ. Тѣ же, конечно, пускаются на всякія хитрости. Очевидно, въ данномъ случаѣ партія контрабандистовъ имѣла какіе-то серьезные счеты со стражниками, и зная что "казаки" при поимкѣ не прочь сами отвѣдать запретнаго напитка, подсыпали въ него какого-то зелья. Ничего этого Сизая Спина не зналъ, а только чувствовалъ, что-де надо держать ухо востро и лучше брести дикими, таежными мѣстами, гребнями горъ и уваловъ, гдѣ на полянахъ бѣлаго моха, среди рѣдкихъ лиственницъ можно. встрѣтить сѣраго оленя съ большими вѣтвистыми рогами, какихъ Сизая-Спина видѣлъ и въ Америкѣ на Большомъ Медвѣжьемъ озерѣ. Долины дѣлались глубже. По нимъ въ непролазной чащѣ бурелома неслись ручьями рѣчки. Тайга была угрюма, угрюмѣе, чѣмъ раньше, и на плоскостяхъ межъ лѣсныхъ падей лежали ужасныя болота. Дичи, особенно пушного звѣря, именно соболя, встрѣчалось больше, и замѣтно было, что за нимъ охотѣлись: ловушки, кляпцы и разныя поставушки попадались Сизой Спинѣ нерѣдко, также и предупредительные знаки. Встрѣчалъ онъ и людей въ лѣсахъ. Они обитали на полянкахъ въ конусовидныхъ шалашахъ, крытыхъ большими листами вываренной бересты, совсѣмъ въ такихъ, какіе Сизая Спина видѣлъ въ сѣверныхъ лѣсахъ на Винипегъ-озерѣ. Шалаши эти очень смущали Сизую Спину. Глядя на нихъ, онъ все думалъ, не попалъ ли онъ въ индѣйскую землю. Но люди, -- ихъ лица, мѣховая одежда, олени кругомъ нихъ, а особенно языкъ, на какомъ охотники перекликались въ лѣсу, были совершенно чужды индѣйцу. Сколько онъ не приглядывался, сколько не прислушивался, онъ ничего не могъ узнать такого, что бы видѣлъ у какого-нибудь краснокожаго племени. И потому Сизая Спина продолжалъ вѣрить Маниту и шелъ, шелъ на восходъ солнца.
Разъ вечеромъ, выглянувъ на поляну, прежде чѣмъ выйти изъ чащи, Сизая Спина увидалъ одинокую, жалкую "урасу", т. е. такой конусовидный шалашъ. Уже темнѣло, тайга завѣсилась тѣнями, первыя звѣзды мигали на блѣдномъ небѣ, и изъ-за поломанныхъ, кривыхъ вершинъ лиственницъ мерцалъ узенькій серпъ мѣсяца. Но урасу освѣщалъ костеръ, и возлѣ него хлопотала какая-то странная тѣнь. Долго ждалъ Сизая Спина, но никого больше не показывалось. Одинъ только человѣкъ въ странномъ одѣяніи виднѣлся предъ шалашомъ.
Сизая Спина вышелъ изъ. засады и приблизился къ огню. Старый, старый человѣкъ въ большой шапкѣ. украшенной громадными крыльями филина, въ длинной одеждѣ, отъ которой, точно змѣи, развѣвались во всѣ стороны, какія-то ленты, лоскутья, хвосты, даже не взглянулъ на него, не подалъ знака, что замѣтилъ приближеніе посторонняго. Безумнымъ взоромъ глядѣлъ онъ въ огонь, сыпалъ что-то въ него и быстро шамкалъ губами что то непонятное. Сизая Спина сѣлъ поодаль. Старикъ, попрежнему не замѣчая его, ушелъ въ шалашъ. Вскорѣ онъ появился вновь со шкурой бѣлаго оленя, которую разостлалъ предъ костромъ у входа въ шалашъ. Съ бормотаніемъ и икотой старый шаманъ снова удалился въ урасу и появился изъ нея съ большимъ бубномъ и колотушкой. Костеръ потухалъ. Отдѣльные языки пламени бродили еще по краямъ его. Когда потухли и они, шаманъ поднялъ руку и бросилъ что-то на уголья. На мгновеніе вспыхнулъ съ легкимъ трескомъ огонь, и слабый порывъ вѣтра понесъ въ. сторону гаснущія искры. Шаманъ сѣлъ на шкуру и задумался. Вдругъ раздалось карканье ворона. Оно повторилось слабѣе, но птица не появлялась. Сизой Спинѣ стало жутко. Ему казалось, что прилетѣлъ какой-то духъ, невѣдомый и невидимый, и рѣетъ въ воздухѣ мимо него. Шаманъ протянулъ бубенъ надъ углями, подержалъ его, повертѣлъ, снялъ, и вдругъ раздался тихій, дрожащій гулъ. Онъ становился все сильнѣе и сильнѣе, и въ промежутки между ударами, которые сыпались теперь градомъ на туго натянутую шкуру, раздавались порознь и вмѣстѣ крики разныхъ птицъ, вой и пискъ звѣрей, точно всѣ обитатели тайги собрались кругомъ зловѣщей поляны. Сизая Спина сидѣлъ ни живъ, ни мертвъ. Онъ боялся шевельнуться, не смѣлъ глянуть въ сторону отъ страха предъ множествомъ слетѣвшихся духовъ. Вдругъ старый шаманъ всталъ и, не переставая бить въ бубенъ и кричать по-звѣриному, принялся плясать на шкурѣ. Все пришло въ дѣвженіе: гудѣлъ и звенѣлъ бубенъ, летали въ воздухѣ обвѣшивавшія шамана лохмотья, и все тѣло дико плясавшаго старика окружилось, точно тысячью взвившихся въ воздухъ змѣй, быстро мелькавшими привѣсками его пояса, рукавовъ, всего наряда. Все порывистѣе становилась пляска, чаще и громче раздавались крики, но главный духъ, Маниту, какъ думалъ Сизая Спина, не приходилъ. Отъ движенія ногъ, отъ развѣвающихся лентъ, полъ и хвостовъ уголья костра то загорались, то потухали, и Сизой Спинѣ казалось, точно какое-то трепетанье разливается по небу и землѣ. Еще ужаснѣе кривлялся и корчился шаманъ, быстрѣе и быстрѣе мелькали его ноги, руки, моталась голова. Глаза, казалось, вылѣзали изъ узкихъ, слезящихся щелей, на губахъ появилась. пѣна. И вдругъ онъ грохнулся на шкуру. На мгновеніе воцарилась тишина. И страшное оцѣпенѣніе напало на Сизую Спину. Все исчезло. Поплылъ туманъ, и явился Маниту. Сизая Спина чувствовалъ это. Маниту охватилъ его кругомъ, разлился во всѣ стороны, заполнилъ небо до звѣздъ, и наступило забвеніе. "Близко!" услыхалъ Сизая Спина на своемъ родномъ языкѣ, на языкѣ надовессіуксъ.
Онъ очнулся. Среди мрака подъ слегка свѣтлѣвшимъ небомъ едва обозначился слабый кругъ костра. По ту сторону кто-то бился и хрипѣлъ. Это лежалъ на своей шкурѣ старый шаманъ, и тѣло его ритмически поднималось и падало на шкуру, поднималось и падало. Возлѣ валялся бубенъ и колотушка.
Сизая Спина обвелъ вокругъ себя мутнымъ взоромъ. На юго-востокѣ ярко горѣла въ небѣ звѣзда, которой онъ раньше не замѣтилъ. Пошатываясь, глубоко вдыхая холодный, влажный воздухъ ночи Сизая Спина пошелъ прочь.
Утромъ онъ вышелъ на пустынный гребень кряжа. Страшная полярная пустыня въ убогомъ лѣтнемъ нарядѣ разстилалась кругомъ. Но, когда Сизая Спина бросилъ взоръ впередъ, онъ подъ кручей скалъ у своихъ ногъ, за пологимъ далекимъ склономъ дымившейся отъ тумана тайги увидѣлъ мутную ровную пелену. Надъ нею розовѣло небо. И когда, спустя полчаса, изъ-за края показался красный краешекъ солнца, Сизая Спина убѣдился, что вдали передъ нимъ лежала большая соленая вода. Слабый вѣтеръ дунулъ ему въ лицо, качнувъ длинныя иглистыя вѣтви ползучаго кедра-сланника, и Сизая Спина вновь услышалъ на своемъ родномъ языкѣ: "близко!" Индѣецъ пугливо оглянулся кругомъ, но никого не было вблизи. И тогда онъ понялъ, что Маниту даетъ ему "знакъ".
ГЛАВА XV
"Пятница".
Наступала весна. Таялъ снѣгъ въ тайгѣ. Вѣтеръ взломалъ ледъ на морѣ и угналъ разрозненныя льдины, какъ стаю бѣлыхъ лебедей, прочь отъ береговъ. Бывало сыро, и вѣтеръ-часто навѣвалъ густой туманъ съ океана, но скромная природа угрюмаго острова все же просыпалась для новой жизни.
И въ человѣкѣ пробуждалось что-то новое, Митя чувствовалъ это на себѣ. Въ немъ рождалось какое-то томное безпокойство, всплывали какія-то желанія, ожиданія, надежды. Онъ думалъ, что ему нельзя терять времени и этимъ лѣтомъ непремѣнно предстоитъ покинуть негостепріимный закоулокъ холоднаго острова, гдѣ онъ перенесъ эту ужасную зиму. Уже и такъ давался онъ диву какъ это никто, ни звѣрь, ни человѣкъ, до сихъ поръ ни разу не заглянулъ сюда.