-- Да, надо работать, -- отвѣтилъ Митя, -- но тамъ не надо паспорта и не надо диплома, а надо только голову и руки.
-- Молодой человѣкъ, -- сказалъ капитанъ, хлопнувъ Митю по плечу и указывая на рюмку, -- я думаю, у васъ есть голова и руки, будьте здоровы!
Глава IV.
БѢГСТВО.
Итакъ, это дѣло было устроено. Пароходъ отходилъ въ Гавръ черезъ три дня, и эти три дня были едва-ли не самые тяжелые въ жизни Мити. Дома Евгенія Петровна тревожилась, не захворалъ ли Митя. Она знала, что Митя нашелъ работу на пристани, и все время безпокоилась, что онъ тамъ плохо ѣстъ и жарится на солнцѣ.
-- Упаси Боже, заболѣетъ, -- думала она съ тревогой, наблюдая Митю. Послѣдній день Митя былъ дѣйствительно, какъ въ лихорадкѣ -- онъ почти не ѣлъ и плохо отвѣчалъ на вопросы, точно не слышалъ или не понималъ ихъ. Ночь онъ не спалъ вовсе, а частью проплакалъ, частью просидѣлъ одѣтый на постели и мучительно ожидалъ наступленія утра. Сомнѣнія уже не колебали его, но ему было страшно тяжело отъ разлуки со своими. "Вотъ, -- думалъ онъ, -- мама и Надя спятъ, и имъ не снится, что завтра меня уже не будетъ съ ними. Поймутъ ли они, повѣрятъ ли, какъ мнѣ тяжело обременять ихъ...". Утромъ Митя ушелъ, не взявъ съ собой ничего, кромѣ денегъ. На столѣ онъ оставилъ записку, что вернется поздно, а въ ящикѣ комода положилъ давно заготовленныя письма, одно матери, другое Надѣ. Матери онъ написалъ только, какъ любитъ ее и страдаетъ отъ перемѣны въ ея жизни, а Надѣ подробно объяснялъ, что не имѣетъ надежды измѣнить ихъ положеніе къ лучшему здѣсь и потому поищетъ удачи на чужбинѣ. "Я не могу избавиться отъ мысли, -- писалъ Митя, -- что на мнѣ лежитъ обязанность позаботиться о васъ, а вмѣсто этого я только отнимаю у васъ то немногое, что осталось. И хоть бы я зналъ, что изъ этого выйдетъ какой-нибудь толкъ, а то, ты сама видишь, я даже никакъ не могу кончить гимназію. Прошу тебя, милая Надя, не безпокойся обо мнѣ, я увѣренъ, что не пропаду, а постарайся всѣми силами успокоить маму. Я буду вамъ писать часто, часто и подробно, и даю слово: если мнѣ будетъ очень плохо, и я потеряю надежду устроиться, то покорюсь судьбѣ и вернусь къ вамъ на родину. Но увидимъ!" На пароходъ Митя пришелъ за часъ до отвала. Капитанъ распоряжался, кричалъ и не обратилъ на Митю никакого вниманія, но Митя не смутился, а спокойно полѣзъ въ машинное отдѣленіе. Онъ попалъ какъ разъ въ отдѣленіе передъ топками, гдѣ было темно, жарко и возились черные, какъ трубочисты, люди. Главный машинистъ, узнавъ отъ Мити, что онъ "кочегаръ", спросилъ, гдѣ онъ служилъ.
-- Нигдѣ пока!
-- А нигдѣ, такъ будете уголь подавать и золу выносить.
Митѣ дали черную отъ угольной пыли корзину и заставили выносить въ ней наверхъ выгребаемые изъ топокъ золу и шлаки. Митя карабкался наверхъ съ тяжелой корзинкой на плечахъ, высыпалъ содержимое ея черезъ бортъ въ воду и возвращался внизъ за новой. Послѣ третьяго такого путешествія онъ былъ уже такъ же черенъ и грязенъ, какъ остальные кочегары, и если бы Евгенія Петровна и Надя по какому-нибудь чуду появились на пристани, то врядъ ли они узнали бы въ этомъ чумазомъ юношѣ, у котораго бѣлыми оставались только бѣлки глазъ, Митю.
Но вотъ сверху раздался звонокъ, и что-то прокричали въ трубку. Машина пришла въ движеніе, сперва медленно, а когда раздался еще звонокъ, быстрѣе и стала двигаться равномѣрно. Кочегары походили на чертей въ аду. Въ однихъ штанахъ, черные, потные, они откидывали дверцы, изъ которыхъ пышалъ жаръ, и съ лихорадочной спѣшкой кидали лопатами въ это пекло уголь, который непрерывно подносили Митя и другіе полуголые рабочіе. Митя тоже скинулъ рубаху. Съ непривычки ему было страшно жарко и тяжело, однако онъ крѣпился. Черезъ четыре часа, когда Митя еле держался на ногахъ, ихъ смѣну освободили. Кочегары пошли переодѣваться, а одинъ изъ нихъ, увидавъ, что Митѣ нечего одѣть, далъ ему вязанную куртку. Когда Митя умылся и вылѣзъ на палубу, то очень удивился. Ни набережной, ни домовъ, съ возвышавшимися надъ ихъ крышами золотымъ куполомъ Исакія не было видно, со всѣхъ сторонъ виднѣлось море, и только слѣва тянулась вдали полоска суши. Пароходъ "Ньюкестль" оставилъ позади себя Кронштадтъ и шелъ теперь по Финскому заливу. Густые клубы дыма вырывались изъ гудѣвшей трубы и неслись по вѣтру, свѣжій нордвестъ трепалъ флагъ и вымпела; капитанъ, заложивъ руки за спину, съ трубкой въ зубахъ шагалъ по мостику. Все было такъ необычайно и произошло такъ неожиданно быстро, что Митя не вѣрилъ себя. Ему казалось, что онъ не Митя, а какой-то другой, не русскій мальчикъ, что ничего особеннаго въ его жизни не произошло, и что онъ уже давно ѣздитъ кочегаромъ. Только когда онъ пристально посмотрѣлъ назадъ, гдѣ еще видѣнъ былъ стлавшійся надъ Кронштадтомъ дымъ, Митя отчетливо понялъ все, и ему стало страшно и грустно.