Еврей засмѣялся, показавъ два ряда бѣлыхъ, блестящихъ зубовъ.
-- Ну, пана видно, по рукамъ видно. Панъ топилъ печи, а руки еще панскія.
-- А насчетъ денегъ?
-- У кого деньги есть, тотъ смотритъ весело, не тужитъ, не кричитъ: "вай-вай, люди добрые, помогите"!
Митя тоже засмѣялся. Между тѣмъ еврей приглядывался къ толпѣ. Эмигранты изъ разныхъ странъ Европы стояли или сидѣли на своихъ вещахъ и растерянно галдѣли на своихъ нарѣчіяхъ. Около нихъ суетились какіе-то прилично одѣтые американцы. Они подходили къ кучкамъ переселенцевъ, толковали имъ что-то, потомъ забирали ихъ вмѣстѣ съ вещами и уводили.
-- Это американцы, но это наши, -- сказалъ вдругъ еврей и подошелъ къ одному изъ этихъ комиссіонеровъ. Онъ заговорилъ съ нимъ на еврейскомъ жаргонѣ, то есть на испорченномъ нѣмецкомъ языкѣ, какимъ говорятъ только евреи въ Европѣ, именно въ Польшѣ и Западномъ краѣ. Комиссіонеръ въ котелкѣ заговорилъ съ Митинымъ знакомымъ, тотъ указалъ на Митю, они еще о чемъ-то полопотали, а затѣмъ блѣдный еврей вернулся и сказалъ:
-- Ну, квартира есть и кушать есть, пятьдесятъ центовъ въ сутки.
-- Пятьдесятъ центовъ, полъ-доллара -- рубль? -- сказалъ Митя.
-- Ну, да, рубль.
Митя и блѣдный еврей пошли за господиномъ въ котелкѣ по фамиліи мистеръ Смитъ, который подцѣпилъ еще семью норвежскихъ эмигрантовъ. Митя шелъ, оглядываясь и изумляясь. Улицы и тротуары были широкіе, а между тѣмъ отъ высокихъ домовъ съ громадными вывѣсками наверху казались сумрачными. Кругомъ страшная толкотня и давка. Всѣ куда-то спѣшатъ. Сквозь толпу шныряютъ босоногіе мальчишки съ огромными кипами несложенныхъ газетныхъ листовъ, предлагая ихъ всѣмъ и каждому. Публика покупаетъ, читаетъ на ходу и бросаетъ тутъ же на улицѣ, гдѣ валяются лоскутки бумаги, апельсинныя и арбузныя корки, обгрызки банановъ. Вотъ наши эмигранты подъ предводительствомъ бойко шагавшаго мистера Смита очутились на громадной улицѣ; положительно затканной проволокой телефоновъ и телеграфовъ. Конца ея не было видно, только колоссальныя башни-дома силуэтами вырисовывались вдали. По высокому помосту на чугунныхъ столбахъ съ лязгомъ и грохотомъ несся поѣздъ воздушной желѣзной дороги, туча разныхъ экипажей въ оба конца, и люди шли, шли, точно торопились попасть на какое-то зрѣлище. Но мистеръ Смитъ и его квартиранты скоро свернули вправо, потомъ влѣво, еще влѣво и, пройдя нѣсколько сравнительно тихихъ улицъ, очутились въ довольно приличномъ для пятидесяти центовъ помѣщеніи въ пятомъ этажѣ большого, но стараго и грязнаго дома. Тамъ они застали еще нѣсколькихъ квартирантовъ, которыхъ мистеръ Смитъ, подцѣпилъ раньше на другомъ пароходѣ. Мистеръ Смитъ былъ еврей, лѣтъ двадцать тому назадъ выселившійся изъ Россіи, онъ почти забылъ русскій языкъ, сильно объамериканился и занимался тѣмъ, что сдавалъ комнаты и углы съ пищей или безъ оной вновь прибывающимъ эмигрантамъ. Собственно онъ бралъ за квартиру и столъ по доллару съ человѣка въ день, а скидку устроилъ Митѣ его спутникъ, благодаря тому, что мистеръ Смитъ оказался одной вѣры съ тѣмъ. Всѣ эмигранты чувствовали себя очень нехорошо, они не знали, какъ и за что приняться, тѣмъ болѣе, что не знали, языка. Митя тоже испытывалъ это чувство одиночества и потерянности, но его знакомецъ, блѣдный еврей, чувствовалъ себя совсѣмъ иначе. Онъ очень скоро началъ шнырять, завелъ знакомства среди своихъ единовѣрцевъ и черезъ два дня уже устроился на какую-то работу. Забирая свои вещи, онъ весело улыбался Митѣ и говорилъ: