«Что это? Почему?» — спрашивал себя Горбунов. Он сцепил под одеялом руки и крепко стискивал, чтобы не кричать. — «Долго я этого не выдержу», — испугался он и взглянул на Машу, боясь, что она догадается о его страданиях. — «Что это? Что?» — вопрошал он, недоумевая перед жестокой изобретательностью неудач, не устававших преследовать его.
Казалось, он только для того и видел сейчас эту девушку, чтобы с особенной силой испытать печаль своего положения. Его отчаяние было таким сокрушительным, что он попытался поторговаться с судьбой.
«Пусть болит завтра, пусть болит долго, если так надо, — подумал он, — лишь бы сейчас меня отпустила это боль». Он знал, что его могут усыпить и тогда прекратятся мучения, но его страшило расставание с Машей.
— Ну… как вы жили… в Москве? — спросил он.
— Никого, понимаете, не застала дома, — ответила девушка.
— По-че-му? — раздельно проговорил Горбунов.
— Мать с отцом уехали на Урал… Сестра с племянницей — в деревне. Так и не повидала их, — пожаловалась Маша.
Она сидела боком к лампе; свет золотил ее щеку, маленькое ухо, открытую шею. Глаза девушки мягко светились в тени, покрывавшей большую часть лица. И Горбунов любовался его жадно, торопливо, потому что страдания его были ужасны…
— Скучали… наверно? — медленно сказал он.
— Нет… Скучать не пришлось… Как только приехала, соседи сбежались. Ахают, задают вопросы… Прямо хоть митинг открывай… Потом в райкоме была. Приняли там замечательно.