Рябышев покорно слушал; он вспотел, но от испуга не вытирал лица.
— Руки — что кувалды… За-зря только болтаются, — дополнил сержант.
Слепой красноармеец неуверенно ступил вперед и остановился, боясь оторваться от сестры.
— Братцы! — с трудом произнес он, и это прозвучало как «ац». — Что ж это делается?
— Как я по первому разу… — умоляя, пролепетал Рябышев.
— Кровью и слезами земля умывается, — заговорил Никитин, — боец глаза отдает, бабы плачут, детишки — и те игрушкой не балуются, а ты топчешься тут перед нами — рожа гладкая, силы на двоих, только душа копеечная.
— Как я по первому разу! — громко, с жалобой повторил молодой солдат.
— Обожди, — перебил его Никитин, — не об чем тебе говорить… — Сидя на полу, он снизу вверх смотрел на Рябышева. — За свою жизнь боишься, а чужой тебе не жалко… Постарайтесь, мол, ребята, прогоните разбойника, а как протомите — и я наперед выйду.
— Не его, знать, дело — попово, да и попа не его — чужого, — сказал пожилой боец, поддерживавший перевязанную руку.
— Братцы, что ж такое?! — волнуясь и оттого еще невнятнее спросил слепой. Он все порывался идти, но страх остаться без поводыря удерживал его на месте.