— Молодой еще комбат, а крепкий, — сказал командующий.
— Я его к Красному Знамени представил за атаку под Варшавкой, — проговорил Богданов.
И разговор о Горбунове оборвался, так как комдив и Николаевский одинаково подумали о том, что награждение старшего лейтенанта, вероятно, запоздает…
Вестовой поставил на стол тарелку с крупными коричнево-красными грушами. Здесь, в полутора километрах от переднего края, такой десерт был редкостью в это время года. Никто, однако, не обратил на него особенного внимания. Покончив с грушей, Богданов снова взглянул на часы, потом вопрошающе посмотрел на командующего. Тот молча медленно курил. Лицо его, большое, темное, неподвижное, могло в равной мере показаться и сосредоточенным, и бездумным. Свет лампы дробился и сверкал в стеклах его очков, на золотой оправе, на эмали орденских знаков, прикрепленных к гимнастерке. Докурив, генерал положил окурок в пепельницу, но не встал из-за стола, не желая, казалось, покидать эту комнату… И Богданов, не решавшийся напомнить о том, что их ждут в штабе армии, удивленно хмурился. Отодвинув с шумом стул, командарм, наконец, поднялся.
— Спасибо, майор! Хорошо живешь, порадовал меня, — проговорил он.
Николаевский шагнул вперед и вытянулся. Скрипучим голосом он произнес:
— Товарищ генерал-лейтенант… Разрешите по личному вопросу.
— Говори, конечно…
Командующий улыбнулся, но глаза его смотрели, не теплея, из-под тяжелых, набрякших век.
— Разрешите лично вести в атаку первый эшелон, — сказал Николаевский.