Он удивленно смотрел на небольшое овальное лицо с побелевшим утиным носиком, с некрупными ярко-синими глазами. Заслезившиеся от ветра, они сверкали так, будто светились в глубине; длинные ресницы загибались у девушки кверху, расходясь, как лучи. Она с независимым видом встретила взгляд Николая, но самая воинственность ее фигурки, упрятанной в грубое сукно, показалась юноше нарочитой, почти детской, а поэтому немного печальной.
— Подожду еще и одна уйду, — решительно проговорила Маша.
— Как это одна? Вы разве не с эшелоном? — спросил Николай.
«Совсем еще ребенок, — подумал он растроганно. — Что ей делать на фронте? Зачем она здесь?»
— Я сама по себе, — сказала Маша так, словно в ее обособленности заключалось известное преимущество.
Сняв варежку, она поправила ушанку маленькой, не очень чистой рукой с недлинными пальцами — на их обломанных ногтях еще сохранился розовый лак. Не взглянув больше на Николая, она пошла к вокзалу.
— Погодите!.. Я с вами!.. — закричал он, повинуясь порыву, в равной мере рыцарственному и эгоистическому, боясь уже потерять эту девушку.
Через пять минут он и Маша остановились около каменного крыльца, наполовину погребенного под обломками. Большая замощенная площадь, простиравшаяся за вокзалом, была пустынна. С трех сторон ее серый квадрат замыкали пепелища домов, поваленные заборы, голые печные трубы, обугленные сады. Маша не нашла комбата, и Николай встревожился, что она действительно отправится в путь одна.
— Вы завтракали сегодня? Хотите есть? — заботливо осведомился он.
— Что за женский вопрос? — сказала Маша, и Николай обрадованно рассмеялся.