— Знаю, вот и все… Суворов через Альпы перешел, а это потруднее было, чем по грязи шлепать.
— Так у Суворова танков не было… С машинами и он теперь не прошел бы… — сказал Кулагин. — А вот животы у нас подведет, попомните мое слово.
— Подведет, это точно, — обрадованно согласился Рябышев.
Николай ощутил вдруг свое сердце, часто и коротко стучавшее в груди. Он отошел на шаг и отвернулся. Некоторые Из бойцов заметно оживились, другие высказывали недоверие к предсказаниям Кулагина. И Николай невольно прислушивался к новым доказательствам в пользу вероятной отсрочки предстоявшего испытания. Мысль о ней доставляла удовольствие, тем более сильное, что самому Николаю, собравшемуся честно вступить в бой, не в чем было упрекнуть себя.
Люди понемногу разбрелись. Одни сидели уже на ящиках, извлеченных из-под щебня, другие расположились около водокачки. Ее поврежденный купол осел на один бок, отчего старая башня приобрела лихой, забубенный вид. Два красноармейца разжигали на платформе костер. Мокрые доски дымили, слабый, бледный огонек, едва возникнув, угасал…
— Комбата не встречал? Где он?.. — прозвучал позади высокий, певучий голос.
Оглянувшись, Николай увидел Машу Рыжову — худенькую девушку в слишком просторной шинели, топорщившейся на груди, в пушистой ушанке, посаженной на розовые уши.
— Долго мы здесь топтаться будем? — спросила Маша.
Руки ее в широких, подвернутых рукавах были засунуты в карманы; за спиной висел вещевой мешок.
— Просто не понимаю, — громко ответил Николай.