— Разрешите отправляться? — громко спросил он.
Эта уставная формула как бы спасала его достоинство — последнее, что можно было сохранить. Весь вид Столетова говорил: «Я подчиняюсь приказу, как бы тяжело мне ни было, потому что так необходимо в высших интересах победы».
— Валяйте, — сказал комдив.
Майор покраснел, стукнул валенками и, не видя ничего от обиды, зашагал к двери. Богданов подошел к столу и, застегивая пуговицы на гимнастерке, строго сказал:
— Хорошая вода… Советую.
Машков с шумом поднялся и, внутренне содрогаясь, начал стаскивать шинель. Белозуб стоял в расстегнутом полушубке, облокотившись о комод и засунув правую руку в карман галифе. Он невнимательно следил за окружающим, поглощенный как будто важной мыслью, но про себя твердил одно и то же: «А, все равно… Все равно…». Прислушавшись к разговору полковника с начальником разведки, Белозуб чуть заметно улыбнулся полными, как у юноши, губами. «Нашел время снимать Столетова», подумал он.
Комдив уже позабыл о начальнике разведки, но все еще чувствовал злость и бессознательно радовался ей. Обстоятельства требовали от Богданова немедленных поступков, и полковник испытывал грозное нетерпение. Разговаривая и двигаясь по комнате, он обходил взглядом Белозуба, потому что думал о нем и о вероятных последствиях его проступка. Чем яснее они представлялись полковнику, тем более тяжкими становились выводы. Так, проснувшись, человек вспоминает о несчастье, случившемся накануне, и оно открывается при свете утра во всей подавляющей ясности. Мысль Богданова работала теперь быстро, производя необходимые подсчеты сил и тактически комбинируя их на местности. Иногда комдив обменивался с Весниным замечаниями, и Машков приглядывался к обоим, как смотрят на врачей, совещающихся у постели тяжелобольного.
Богданов взглянул на часы — времени у него оставалось немного. И как ни подходил он к оценке создавшегося положения, она не менялась — дивизия больше наступать не могла. Видимо, полковнику следовало связаться с командармом и донести об этом, ибо приказ генерал-лейтенанта оставался в силе. Но открыто признать свою неудачу Богданов еще не мог. Пять раз он бросал полки на несколько высот, занятых немцами, и все способности его души сосредоточились в этом многократном усилии. Комдив помнил обещание, данное командующему, и свой собственный уверенный голос, каким оно было произнесено. И полковник медлил, глядя на карту, которая ничего уже не могла подсказать. Вдруг он заметил на себе внимательный, почти любопытствующий взгляд Веснина, как бы говоривший: «Ну, ну, посмотрим, как ты выберешься отсюда». Казалось, многоопытному начальнику штаба было известно нечто такое, чего не знал молодой комдив. На секунду у Богданова мелькнула даже мысль о том, что все случившееся действительно является результатом незнания каких-то высших секретов военного искусства, доступных лишь посвященным. Чувствуя накипающую ярость, Богданов обратился к Веснину громче, нежели следовало:
— Ну, Александр Аркадьевич, ваше мнение?
Веснин неопределенно повел высокими бровями.