Кажется, только теперь он догадался, где находится. Сразу заторопившись, Бутаков поведал о том, как его подразделение было уничтожено вчера во время атаки. Сам он пролежал до ночи в воронке, а потом пополз отыскивать живых, если где-нибудь они существовали.
— Далеко свой полк ищешь, — сказал Богданов.
Он был извещен о тяжелых потерях двенадцатого полка, но о гибели второй роты никто не докладывал.
— В потемках шел, а спросить некого — одни мертвяки, — проговорил солдат.
Он стоял в изодранном, висевшем лохмотьями маскировочном халате, вытянув шею, как бы прислушиваясь к чему-то. И, заметив это, полковник понял, как велик страх Бутакова. Боец не видел, да и не мог видеть гибели целой роты, но пережил, кажется, уничтожение мира. Он долго лежал среди убитых, мины рвались по всему склону, и дым, смешанный со снегом, бушевал в воздухе. Вернувшись в мир живых, солдат ничего не забыл и поэтому ничему не обрадовался. Богданов подумал, какую острую неприязнь должен испытывать этот человек к нему — командиру, требующему от Бутакова чего-то еще после стольких потерь и мучений.
— Живой он еще — полк? — спросил солдат, перебегая взглядом с одного лица на другое.
— А вот увидишь… когда поставят перед строем, — сказал комдив.
Он заметил, с каким вниманием следят бойцы за этим разговором, похожим на поединок. Казалось, люди готовы были поверить трусу, а быть может, сочувствовали ему. Бутаков был опасен, как всякий дезертир в части, потерпевшей неудачу. Он увеличивал ее бедствия, без того достаточно большие теперь. И, не раздумывая, Богданов нанес удар с такою страстью и ожесточением, словно поражал личного врага.
— Дай мне его оружие! — крикнул он конвоиру.
Тот протянул винтовку; комдив ловко ее взял, быстро открыл затвор и вынул обойму. Все пять патронов, запотевшие и тусклые, стояли в металлическом гнезде.