— Фомина! — крикнул комдив. «Вперед, вперед, нельзя лежать под огнем!» повторял он про себя, не замечая, что губы у него шевелятся, произнося чуть слышно: «Вперед, вперед…».
— Фомин слушает, — доложил Тарелкин.
— Товарищ подполковник, срам получается! — гневно заговорил Богданов с командиром двенадцатого полка — горячим и самолюбивым Фоминым. — Потапов пошел вперед, Николаевский пошел вперед, только Фомин топчется…
И, выслушав объяснение, которое сам знал наизусть, комдив закончил:
— Не верю. Поднимай людей, подполковник! Ты мне головой отвечаешь, понятно?
Передавая трубку Тарелкину, комдив приказал:
— Соединись с Николаевским. Почему молчит?
Зуев жадно смотрел из-за плеча полковника. Он видел, как небольшие, редкие группы бойцов перемещаются внизу на страшной, залитой пестрым светом земле. Уменьшенные расстоянием, эти люди казались адъютанту беспомощными, действующими без определенного плана. Они двигались очень медленно, останавливались, ложились, ползли в разных направлениях. И лейтенант чувствовал неловкость оттого, что следит за ними отсюда, находясь в относительной безопасности. Ему хотелось, чтобы все уже кончилось, и. глядя на перебегающих бойцов, он мысленно советовал им: «Скорее, скорее, скорее…».
— Нет связи с Николаевским! — крикнул Тарелкин.
Капитану было жарко, он расстегнул бекешу и громко отдувался.